Но Многогоров собирался оживлять труп для такой цели, которая никому и в голову до него не приходила. Он был намерен превратить труп в активное воплощение идеи смерти и голода – с тем чтобы труп набросился на него, медитирующего, слившегося с Абсолютом, и сожрал заживо. Именно через это – отдавшись на съедение мертвецу – и рассчитывал Многогоров достичь цели и по-настоящему слиться с Богом, преодолев последние барьеры. Такова была его «русская поправка» к индийскому методу.

Традиционные йоги, считал он, шли слишком легким путем, накапливая в себе энергии нравственной чистоты, духовного покоя и бесстрастия, тогда как изначальные божественные энергии – это смерть и голод. Эти энергии Многогоров собирался делегировать оживленному мертвецу и обратить их на свое физическое тело. Акт жертвоприношения Многогоров намерен был осуществить во время медитации, превратив покойника в свой орган, в свои ожившие персонифицированные челюсти.

Опыты с мертвецами он проводил неоднократно, но каждый раз терпел неудачу. То мертвецы оказывались недостаточно свежими и после оживления едва двигались, бессильные и неспособные никому причинить никакого вреда. То, по каким-то неясным причинам, отказывались исполнить предназначение и напасть на Многогорова – возможно, сыграли роль заложенные в них еще при жизни миролюбивые доминанты, которые в данном случае стали помехой. Но Многогоров не отчаивался, он был уверен, что найдет однажды «своего» мертвеца, который станет ключом, открывающим дверь к Богу.

Сема внимательно смотрел на Многогорова, погруженного в медитацию, но почему-то пропустил тот момент, когда Многогоров поднялся. Только что он сидел на коврике в позе лотоса – и вдруг он уже навис над трупом, похожий на огромное насекомое, подобравшееся к своей жертве. А может быть, подумал Сема, Многогоров уже начал проявлять какие-то высшие свойства, одним из которых было мгновенное перемещение через пространство?

Руки Многогорова двигались, совершая загадочные пассы, тело изгибалось с неестественной пластикой. Он напоминал паука, опутывающего паутиной пойманную муху. Или это было что-то вроде брачного танца, в котором он признавался трупу в любви?

И опять Сема пропустил момент. Его мать только что неподвижно лежала на полу – и вот она уже стоит в какой-то странной позе, в которой нормальный человек не смог бы удержать равновесие, сильно накренившись назад и вбок.

Простыня, укрывавшая тело, сползла на пол, но в маминой наготе не было ничего стыдного: нагота казалась особым видом ритуального облачения. Движения мертвой были движениями нечеловеческими, словно бы тело захватила какая-то инопланетная тварь, которая не имела представления о том, как движутся люди, как действуют их мышцы и суставы.

Два тела, мужское и женское, сплетались в сложных фигурах и конструкциях, словно два паука или богомола, вступившие в общение на сложнейшем языке стереометрической жестикуляции.

Наконец мертвая женщина хищным и резким движением впилась зубами в лицо Многогорову. Тот не отшатнулся – напротив, прильнул к ней, как ребенок к родной матери. Сема даже ощутил укол ревности в глубине души: все-таки то была его мать, его, а не чья-то еще! Когда зубы матери рвали кожу и мышцы на лице Многогорова, его приоткрытые глаза совершенно не меняли выражения, оставались все такими же неподвижно-спокойными.

Мать обернулась. В ее оскаленных и стиснутых зубах был зажат кусок оторванной у Многогорова губы, сочившийся кровью. Взгляд мертвой женщины был страшен, в нем не было ни спокойствия, ни бесстрастия, ни отрешенности – глаза полыхали темной кровожадной яростью. Этот зверский взгляд пронзил Сему, будто раскаленный металлический штырь, вошел сквозь глаза вглубь сознания, и Сема мгновенно понял все, что мать хотела сообщить ему этим взглядом.

Он обратился к стоявшей рядом с ним «перепелочке» и неожиданно властным тоном, каким никогда в жизни не говорил, велел ей:

– Быстро неси топор. Если нет топора – какой-нибудь тесак с кухни. Давай!

«Перепелочка» вздрогнула, странно посмотрела на него, молча кивнула и торопливо бросилась прочь из подвала.

Вскоре она вернулась с кухонным тесаком для рубки мяса и протянула его Семе. В глазах девушки блеснули искры страха и детского восторга.

– Умница! – шепнул ей Сема на ухо, принимая тесак.

Оттолкнув высокого мужчину, стоявшего на пути, Сема прошел вперед, приблизился к матери и показал ей тесак в свой руке. Мать молча указала глазами на Многогорова, застывшего в неудобной позе и с кровавым месивом на лице. Взгляд матери был понятен, он выражал все необходимое, и Сема знал, что надо сделать.

Он повалил Многогорова на пол резким ударом ноги куда-то в область между пахом и солнечным сплетением. Склонился над упавшим и несколькими сильными ударами тесака отрубил ему голову.

Поднимая и опуская свое орудие, нанося удары, Сема удивлялся сам себе: откуда в нем эта собранность, эта точность ударов, эта сила? Ведь всю жизнь у него все валилось из рук. Мама однажды в сердцах назвала его «рукожопым тараканом», когда просила помочь ей по дому, что-то к чему-то пригвоздить и прикрутить, а Сема был, как всегда, неловок и рассеян.

Но то была просьба живой матери, теперь же ему приказывала – без слов, лишь глазами – мертвая мать. И это был такой приказ, вместе с которым выплескивалась сила для его исполнения. Необычайное спокойствие наполнило Сему, будто вязкая тяжелая жидкость – пустой сосуд.

Он поднял с пола отрубленную голову, не обращая внимания на то, как пачкает его рубашку кровь. Странное дело: глаза Многогорова не поменяли выражения. Голова казалась живой и мыслящей. Погруженный в медитацию, Многогоров все так же отрешенно смотрел перед собой и вместе с тем вглубь себя. Пальцами Сема чувствовал, что держит не мертвый предмет, а нечто живое, наполненное токами каких-то энергий. То было удивительное и жутковатое чувство.

Он бережно вручил матери голову – будто один жрец передал другому священную чашу причастия.

Мать, приняв подношение из его рук, подошла к стене и начала – резко и злобно – бить голову Многогорова теменем о стену. Затем она выдрала из головы несколько кусков проломленного черепа, открывая в темени дыру, и, погрузивши губы в провал, принялась пожирать мозговое вещество.

«А ведь точно! – подумал Сема, глядя на это. – Его не надо полностью съедать, хватит одного мозга – и все, цель достигнута».

Среди сектантов, наблюдавших за мистерией, были, кроме «перепелочки», еще три женщины, все старше нее, и одна из них вдруг завизжала от ужаса. Сверлящий визг словно сорвался с привязи и метался по помещению, бросаясь на стены и отскакивая от них перепуганным зверьком, не способным вырваться из ловушки. Глаза кричавшей едва не выпадали из орбит, рот – черная рана, которая кровоточила тьмой.

Мать хищно и быстро обернулась на крик. Одно мгновение – и она уже рядом с кричавшей: одной рукой держит отрубленную голову, другой – обхватив пятерней затылок испуганной женщины – пихает ее лицом в жуткий пролом на темени Многогорова, острыми осколками черепа царапая лицо до крови. Крик захлебнулся, вспенился хрипом и стих. На окровавленном израненном лице кричавшей застыла маска безумного ужаса. Подчиненная этому ужасу, женщина опустилась на колени, завалилась набок и скорчилась на полу в позе эмбриона.

Вскоре, когда мать опустошила голову Многогорова, она швырнула ее безголовому телу, словно подачку, – голова попала между правой рукой и туловищем и там застыла. Затем мать зашаталась и рухнула навзничь.

Сема почувствовал внезапное изнеможение, обильная испарина выступила на лбу, пот потек в глаза, руки начали дрожать, он тяжело опустился на пол. В глазах потемнело. Последнее, что он увидел, бессильно прислоняясь к стене, – как заботливо бросается к нему «перепелочка», и пальцы ее расстегивают ворот его рубашки.