<p>
Пылали костры, подмигивали пламенеющим братьям звезды, сияла изжелта-красная луна, шептались озеро и деревья, вплетаясь в звучащую отовсюду музыку. Эта ночь была слишком уж прекрасной, чтобы закончиться ничем.</p>
<p>
</p>
<p>
Записано Адданэем Проклятым, царем Иллиринским, год 2464-й от основания Иллирина Великого:</p>
<p>
</p>
<p>
Я узнал ее сразу, хотя она стояла ко мне спиной. Не мог не узнать эти длинные волосы, черные, как степная ночь, и гибкую фигуру, полускрытую ими. И этот дурманящий жар, и терпкий запах, когда приблизился к ней со спины почти вплотную. Он вогнал меня в сладостный трепет.</p>
<p>
Вот только руки ведьмы, эти руки-змеи, увитые браслетами, лежали на плечах другого – мужчины с короткими волосами и грубым лицом, явно простолюдина. Он был напряжен от возбуждения, а его ладони шарили по ее телу. Еще чуть-чуть, и он увел бы мою богиню от озера! Он не смел, не имел права касаться ее! Он был не достоин этого. От гнева у меня свело скулы, и, несомненно, я совершил бы очередную глупость из множества прочих моих глупостей, но ведьма будто почувствовала мое присутствие и, высвободившись из чужих рук, обернулась. Я стоял так близко, что ее мускусный аромат с новой силой ударил мне в ноздри, а поток первобытной мощи обрушился на меня и, как в прошлый раз, лишил воли. Меня неумолимо потянуло к ней. А в следующий миг я увидел ее лицо. Лицо Аззиры!</p>
<p>
Это было лицо Аззиры – и одновременно совсем иное. Оно дышало страстью, а ее глаза блестели и пьянили, а распухшие (от поцелуев?) губы были приоткрыты. Мне даже закралась в голову нелепая мысль о сестрах-близнецах, такой невозможной казалась перемена. И я бы даже уверовал в эту мысль, если бы ведьма вдруг не сказала:</p>
<p>
– Ты все-таки пришел зачать наследника, мой бог? – и расхохоталась, и выгнулась слегка, и раскинула руки. – Тогда иди ко мне.</p>
<p>
От ее голоса – низкого, шепчущего – я задрожал от вожделения. А она улыбнулась, и эта улыбка походила на оскал хищницы, сознающей собственную силу. Ее глаза говорили мне: ты в моей власти. В тот миг я понял, что имел в виду Вильдэрин, когда утверждал: «Ее глаза были красноречивее языка». В ту минуту я видел, слышал слова, горящие в них: «Я же предупреждала, что заберу твою душу».</p>
<p>
Никто еще не вызывал в моем сердце такого пожара, как ведьма с именем, вдруг зазвучавшим для меня, словно музыка. Аззира! Богиня!</p>
<p>
Какое-то время я почти ничего не сознавал, мысли покинули меня. Я и сейчас не могу вспомнить, о чем тогда думал и думал ли вообще. Я даже не помню, куда делся тот мужчина, которого она до этого обнимала. В голове воцарилась блаженная пустота, зато желание овладеть ею стало нестерпимым. Так самец желает самку, не размышляя и не задаваясь вопросом почему.</p>
<p>
Я подхватил ее на руки и потащил прочь от освещенного кострами озера: туда, где темнел прожорливый зев рощи. А ведьма все хохотала. Прижималась влажными губами к моей разгоряченной коже и хохотала, проклятая!</p>
<p>
И была темнота, и запах травы и почвы, и сплетение наших тел, и мне казалось, что даже небо отринуло равнодушие, вглядываясь в сжигавшую нас страсть, в которой ярость мешалась с вожделением.</p>
<p>
В середине ночи Аззира меня покинула, пообещав, что вот-вот вернется. Я прождал долго, но она так и не пришла, и я вернулся к озеру. Там догорали последние костры и бродили опустошенные люди. Оргия закончилась, Аззиру я так и не нашел. И тогда я отправился во дворец, чтобы дожидаться ее там. И я думал, что заставлю ее рассказать, как такое возможно – из дохлой рыбы превращаться в богиню.</p>
<p>
О, лучше бы я никогда этого не узнал. Как не узнал бы и ее саму.</p>
<p>
</p>
<p>
Во дворце Аданэй оказался уже под утро и сразу направился в покои жены. Служанки пытались удержать его, уверяя, что царицы нет.</p>
<p>
– Я знаю! – прикрикнул на них Аданэй. – Но мне все равно.</p>
<p>
В комнатах жены он очутился впервые и с любопытством осмотрелся, особенное внимание уделив спальной комнате. Окна в ней были занавешены тяжелыми парчовыми занавесями. Напротив них, за темным балдахином, скрывалась кровать. В правом углу темнел огромный кованый сундук, на двух столах высились канделябры и светильники – много. В двух зеркалах, висящих друг напротив друга, отражалось пламя единственной горевшей сейчас лампы, а на стенах тревожно колыхались разбуженные тени.</p>
<p>
По обе стороны от входа примостились две кушетки, в полумраке похожие на уснувших чудовищ. Аданэй уселся на одну из них и принялся ждать. Опустив голову, уперся взглядом в пестрящий узорами ковер, на котором валялись льняные полотна и несколько рисунков. Он взял лампу и наклонился, чтобы лучше рассмотреть их. Как и говорил Вильдэрин, все картины были мрачные и жуткие: тени и руины, кровь и смерть, человеческие глаза, свисающие с веток дерева, подобно плодам, лодка, плывущая по реке из костей. Аданэй в который уже раз усомнился в нормальности жены.</p>
<p>
Аззира вернулась только на рассвете. Точнее, ее вернули – внесли на руках две жрицы, одной из которых была Маллекша. О том, что уже рассвет, Аданэй понял по едва пробивающейся полоске света возле занавесей. Комнатой же по-прежнему владела полутьма.</p>
<p>
– Кто тебя впустил? – выпалила Маллекша, вызвав у него изумленную усмешку.</p>
<p>
– Разве царю Иллирина нужно разрешение для посещения жены? – Он поднялся с кушетки и подошел к жрицам. – Что с ней?</p>
<p>
Маллекша замялась, но все-таки ответила:</p>
<p>
– Пьяна, Великий.</p>
<p>
Жрицы уложили Аззиру на кровать. Аданэй зажег от лампы еще и свечи в одном из канделябров и поставил ближе к кровати, после чего оттеснил служительниц вечной матери и, откинув балдахин, пригляделся к жене. Та лежала почти без движения, и рыжее пламя танцевало на ее лице. Он наклонился над ней и тут же отпрянул: на шее и плечах Аззиры темнели багряно-лиловые отметины чужих губ. Точно чужих! Потому что он сам, несмотря на почти звериную похоть, был осторожен: давняя привычка, приобретенная еще в Отерхейне, когда предавался любви с замужними женщинами.</p>
