<p>

– У тебя есть какая-то определенная мысль? – оживилась Гиллара.</p>

<p>

– Так… кое-что. Надо продумать до конца, но я полагаю, что если пообещать Саттису, что он возглавит род… то, что от этого рода останется, а затем поставить мальчишку и тех, кто к нему прильнет, во главе наших воинских отрядов, то это уже будет видеться многими как борьба Аррити против Аррити. Тогда, кстати, кто-то и правда может перейти на сторону Саттиса. Ущерба провинции в этом случае тоже не избежать, но ты, Великий, и царица Аззира будете вроде как ни при чем. А если потом еще и усмирите внутриродовую междоусобицу, то кое-кто будет даже благодарен.</p>

<p>

Хаттейтин посмотрел на сына с гордостью и добавил:</p>

<p>

– Нужно выбрать повод, чтобы казнить Латтору. Сейчас Аррити бьются не только за себя, но и за ее право на престол. Если же царевны не станет, то и ее сомнительных прав, за которые стоит сражаться, тоже.</p>

<p>

– Ну нет, – покачал головой Аданэй, – не думаю, что казнь безобидной дурочки нам поможет. С одной стороны, Аррити, конечно, станет некого прочить на трон, но с другой, это может их еще сильнее ожесточить. Обойдемся без этого. Ее надежно охраняют, она сейчас наша заложница, пусть ею пока и остается. А когда расправимся с Аррити, она станет и вовсе неопасна. В конце концов, можно и правда объявить ее незаконнорожденной, как прежде думала сделать Гиллара.</p>

<p>

– Я и сейчас так думаю, – с тихим вздохом произнесла женщина. – Пусть она дочь моего возлюбленного брата и единственная, кто после него остался, но для нее же – и для всех нас – будет лучше, если она перестанет быть Уллейта. И я бы не хотела ее смерти, все-таки девочка моя племянница. Наоборот, я даже думала как-то скрасить ее жизнь, развлечь прогулками и беседой, а то бедная дурочка вот уже полмесяца сидит взаперти.</p>

<p>

– Давайте начнем с того, что поговорим с Саттисом, как и предлагал Аххарит, – вставил Ниррас. – А дальше посмотрим.</p>

<p>

– Согласен, – кивнул Аданэй. – Составьте к завтрашнему вечеру примерный перечень вопросов и доводов, которые нам следует ему озвучить. А я и… Гиллара на днях наведаемся к нему и попробуем убедить. – Он покосился на женщину и пояснил: – Обычно ты вызываешь у людей доверие. Этот твой мягкий голос, заботливые интонации… так и веет чем-то материнским. Может, и мальчишку проймет.</p>

<p>

Когда приближенные ушли, Аданэй велел Парфису принести вино и переместился в свои внутренние комнаты, чтобы хоть под конец дня побыть в одиночестве и немного прийти в себя.</p>

<p>

После нескольких лет злоключений и рабства до сих пор с трудом верилось, что он – правитель, хотя он и знал, что скоро привыкнет к этому. Все тому способствовало: и множество вопросов, которые нужно решать, и вызовы, с которыми предстоит справляться, и угодливость придворных вельмож, половину из которых следует отослать прочь. Богатые комнаты, обставленные по иллиринскому обычаю со всей пышностью, также говорили о том, что это покои царя. Впрочем, Аданэй с течением времени все-таки думал переделать их по своему вкусу.</p>

<p>

Не то чтобы ему не нравились мягкие кресла с их ножками и подлокотниками, украшенными медными завитками, или кушетки, обтянутые ярким бархатом, или узорчатые шелковые ковры, но обилие золотых и багровых красок все-таки утомляло взгляд. Золотом сверкали и канделябры на столах, и покрывало на кровати под легким пурпурным балдахином, у двери стояли до блеска начищенные бронзовые змеедевы, будто охранявшие вход, а картины и гобелены на стенах изображали восходы, закаты и залитые солнцем поля. Аданэй предпочел бы вместо картин видеть на стенах красивое дорогое оружие.</p>

<p>

Высокие арочные окна выходили на запад, и вечерние лучи тревожным багрянцем освещали и без того золотисто-алое помещение. Рдяные отблески падали на бронзовое зеркало и отражались от него, поблескивая на гладкой поверхности столика из эбенового дерева, возле которого и сидел Аданэй, бездумно отпивая вино из кубка и заедая его инжиром, собранным рабами со смоковниц в царском саду.</p>

<p>

Раздался четкий и размеренный стук в дверь, по которому Аданэй опознал Парфиса.</p>

<p>

Сейчас он уже понимал, что когда-то зря счел мальчишку глуповатым. Тот был всего лишь непривычен к Иллирину и к дворцовой жизни, к тому же плохо знал язык. Зато был умилительно, прямо как котенок, хорошенький с этими своими наивными голубыми глазами и темными кудряшками, благодаря чему и попал во дворец. Когда же парнишка получше освоился и подучил иллиринский, то показал себя довольно сообразительным малым. Начиная с того, что почти сразу «забыл» о прошлом Аданэя, будто бы всегда знал своего господина только царем, заканчивая тем, что зачастую якобы невзначай рассказывал ему о разговорах, услышанных или подслушанных в коридорах, на кухне или на общественной половине дворца. Или даже о беседах, которые Парфис сам завел.</p>

<p>

Похоже, не только у Аданэя при первом общении с пареньком складывалось впечатление, будто он глуповат, но и у других жителей дворца тоже. И, похоже, Парфис пользовался этим и усердно подпитывал такое впечатление. Он смотрел на людей бестолково-доверчивым взглядом и с почти детским обаянием задавал на первый взгляд наивные вопросы, на которые собеседникам так и хотелось покровительственно ответить. И в этом смысле Парфис оказался весьма полезен. Хотя он и в остальном был полезен. Тихий, расторопный, сообразительный и понимающий свою выгоду – то что нужно.</p>

<p>

Так, благодаря Парфису, Аданэй узнал, что исчезновение Вильдэрина из дворца многими было воспринято правильно. То есть поняли-то вельможи, слуги и рабы все как раз таки неверно, но выводы сделали те, которые и были нужны Аданэю: царь избавляется от людей, которым хорошо известно его рабское прошлое, и если кто-то хочет задержаться при дворе, то должен со всей убедительностью изображать неведение. Чем все или почти все и так занимались.</p>

<p>

На самом-то деле Аданэй отослал Вильдэрина, только чтобы он не мучился здесь, изо дня в день видя ненавистного ему правителя или слыша о нем. Потом, года через два, когда юноша немного отойдет, можно будет попробовать вернуть его сюда. А пока Вильдэрин, а с ним и Рэме (Аданэй посчитал, что вместе им будет легче) отправился в город Тиртис, что на юге. Линнет Друкконен – вельможа, которому их продали, – владел там огромным имением, где проживала его дочь. И с вельможей, и с его дочерью Аданэй предварительно познакомился, и оба произвели хорошее впечатление. Особенно дочь. Чуть младше Лиммены, приятная на вид, с добрым лицом и ласковым голосом, Тассинда казалась подходящей госпожой для юноши.</p>