Уил складывал железообразные шарики аквомора в тележку. Несмотря на кожаные перчатки, руки покрылись язвами, отчего невыносимо болели и жгли. Но, как и к шепоту в голове, к этому здесь привыкали.

-Шаг назад, руки за голову! -раздался в соседней шахте знакомый любому каторжнику клич.

Патрульный проверял работу.

Каторжник — рослый лысый мужчина с орлиным лицом, сделав демонстративно шаг назад, резко кинулся вперед, повалив патрульного с ног. Он попытался выдернуть висящий у стражника меч, но стражник, мгновенно вскочив на ноги, отбил атаку.

Каторжник рухнул на колени.

— Пожалуйста, убей меня, — расплакавшись, как ребенок, прохныкал он. -Я больше не могу. Избавь меня от них, — и он застучал здоровенным кулачищем по своей голове, так что послышался треск. — Убей.

Стражник все еще переводил дыхание после произошедшего.

Заключенный тем временем продолжил плакать, валяясь в ногах.

— Ну, так сдерни маску и съешь пару шариков… -проворчал стражник в ответ.

Каторжник побелел от ужаса.

-Чтобы Они съели меня изнутри? — и по его крупному суровому лицу градом полились слезы.

Патрульный оглянулся по сторонам. Убийство заключенного могло стоить ему карьеры.

Заключенный с силой застучал рукой по своей голове и, плача, стал ругаться со своими невидимыми собеседниками. Они были в его голове и навсегда останутся с ним.

Послышался звук вынимаемого из ножен меча. Один короткий резкий удар и голова каторжника, словно мяч, покатилась по снегу, вскоре скрывшись в кружащем синем дыме. На застывших губах заключенного читалось лишь одно немое «спасибо».

— А ты куда уставился? — приметив стоящего в соседней шахте Уила, закричал стражник, с силой наградив его несколькими ударами плетью.

Мимо шахт с гордым видом прошел лорд де Пинкс. Бросив взгляд на лежащие в тележки шарики аквомора, он что-то недовольно фыркнул себе под нос.

Лорд де Пинкс единственный из находящихся здесь не был ни стражником, ни заключенным. Он находился в Аковомории по своей воле…

За его спиной стражники, смеясь, говорили:

— Зачем быть одним из самых богатых людей в Вистфалии, если все равно добровольно влачишь жизнь, мало отличающуюся от жизни каторжника?

А кто-то, усмехнувшись, добавлял, покрутив у виска:

— Больной человек. Десять лет искать слезу Акилина в надежде обрести бессмертия. А остаток жизни тем временем так и пройдет мимо него.

Но лорд, с упорством осла, продолжал бессмысленные поиски. Сначала он пробовал нанимать для этой цели людей, но потом, боясь, что кто-то присвоит себе его бессмертие, стал сам контролировать процесс, став единственным добровольным жителем Аквомория.

— Тсс, — смолкали стражники, приметив высокую соболиную шапку лорда. Безумцев расстраивать нельзя, а богатых безумцев тем более.

Понятие ночь в Аквомории было условным. Голубые звезды в той же поре горели и когда каторжники ложились спать, и когда, проснувшись, начинали работу.

Здание, в котором ночевали заключенные, было разделено на множество тесных бетонных склепов, в каждом из которых прямо на полу спал каторжник. А осточертевшая за день цепь заменялась кандалами и оковами

Уил попытался задремать. Голоса, не переставая ни на секунду, продолжали шептать свои бессвязные звуки, иногда сливаясь в отдельные слова или предложения.

Перед глазами пронеслось видение: какая-то женщина, одетая в рваный сарафан, подняв руку, закрыла прижатого к груди ребенка. Воин в старинных доспехах, замахнувшись мечом, нанес удар. Она закричала. Уил проснулся, почувствовав, что кричит вместе с ней.

Бессвязные тени продолжили скользить перед закрытыми глазами. Одни убивали, другие умирали. И вместе с ними кричали все еще живые находящиеся здесь люди.

Уилу показалось, что кто-то, как и он, кричит в соседней камере, но, может быть, это было всего лишь в его голове.

Он снова попытался задремать. Внезапно разрушив бессвязное метание теней, и даже прекратив шепот голосов, ему приснился необычно яркий для Аквомория сон…

Яркое летнее солнце освещало своими косыми лучами тянущуюся бесконечную пыльную дорогу, раскинувшуюся среди скудных крестьянских поселений.

По дороге, хромая, плелся молодой парень, одетый в потрепанный синий мундир вистфальской армии. Его правую ногу заменял деревянный протез. Ноги не было чуть пониже колена.

Несмотря на его молодость, когда-то русые волосы парня были покрыты прихватившей еще не ко времени сединой, словно снег, выпавший в канун жаркого лета.

Он вдыхал свежий воздух. После удушающего зловония крови и человеческих тел, этот запах казался освежающе манящим.

-Калека, калека, не хочешь сплясать? — окликнул его хмельным голосом везущий сено крестьянин.

На телеге рядом с сеном лежали вилы, от вида которых у солдата передернуло нутро и засосало под ложечкой.

Они бились и убивали таких же крестьян, как они. А те, словно озверев, выставив вперед вилы, шли вперед, круша все на своем пути. Вилы против мечей. И кровь…кровь…много крови.

Самозванец, объявивший себя чудом спавшимся королем Карлом Народным Заступником[1], поднял крестьян на бунт против законного государя.

Дом был уже близко.

-Солдат, а солдат, где ногу потерял? — закричал ему в след какой-то мальчишка.

А сидящий на завалинке старик, глядя на протез, проскрипел:

— Лучше бы ты пал в бою. Не будет тебе теперь здесь жизни, служивый.

Днем деревня была немноголюдна. Большинство крестьян, как и он раньше, были на поле лорда. Домой они вернутся только тогда, когда яркое солнце исчезнет с высокого неба, а его место займут белые мерцающие звезды. Только тогда утомленные жители деревни вернутся домой.

Солдат распахнул дверь родного дома, почувствовав прохладу строения.

И войдя, плюхнулся на стоящую у стены деревянную лавку.

— Тебе кого? — пропищал испуганный детский голосок. Из-за печки высунулась девочка лет пяти. Ее карие глаза испуганно, но в тоже время с любопытством рассматривали незнакомца.

— Поля, ты разве меня не узнаешь? — спросил он, поднимаясь с лавки.

Девочка отрицательно покачала головой, отойдя от незнакомца на безопасное расстояние.

-Я твой старший брат, Виктор, — вздохнув, произнес солдат.

-Врешь, — перебила его девочка. — Нет у меня такого брата. Уходи!

Она и не могла его помнить. Когда его забрали в рекруты, ей было чуть больше двух лет, а про рекрутов вспоминали даже реже, чем про покойников. Из армии, как и с того света, не возвращались.

Солдат остался сидеть. Девочка, недовольно фыркнув, спряталась за печку.

Вернувшаяся в дом мать, увидев Виктора, выронила из рук кувшин с молоком. Он, с шумом разбившись, покрыл белыми брызгами пол.

-Сынок, ты ли это? — словно увидев призрака, прошептала мать, кинувшись сыну в объятия, а затем, заметив протез, с шумом зарыдала.

-Акилин взял, Акилин даст. Найду как-нибудь себе пропитание — обнимая всхлипывающую мать, произнес Виктор.

-Да успокойся мать, — раздался сзади сиплый голос отца. — Сын с дороги вернулся, а ты вместо того, чтобы его накормить и спать уложить, слезами обливаешься.

Двое младших братьев зачаровано смотрели на синий солдатский мундир.

Виктор потрепал братьев по волосам.

— А ты получал награды? — восхищенно рассматривая форму, спросил брат, мальчуган лет двенадцати.

Виктор усмехнулся, указывая на палку:

-Вот все мои жалования и награды.

Брат хотел сказать что-то еще, но Виктор его перебил:

-А Нелля придет со мной повидаться? — прекрасно зная ответ, спросил он.

Мать замялась.

Виктор вздохнул, он и сам знал, что она уже замужем. Рекруты уходили в один конец. Ждать возвращение рекрута, то же самое, что ждать возвращение покойника.

На улице смерклось.

— Ты герой, ты бился с врагами, проливая кровь за Вистфалию, — разливая крепкий самогон, произнес отец.