Летеция, рефлекторно схватив один из графинов, закрылась им как щитом от смотрящих на нее ярко-синих глаз.

При виде направленной на него прозрачной жидкости в глазах графа заблестел страх, и он, пробормотав что-то невразумительное, поспешил удалиться прочь.

Летеция проснулась в темноте своих покоев. Она так и уснула не раздеваясь. Из темноты на нее смотрели чьи-то косые глаза.

-Ольна, -с тревогой в голосе крикнула Летеция, зовя служанку.

Глаза приблизились к кровати к самому ее изголовью.

-Тише, ваша светлость, я не враг, — приложив палец к губам, шепотом произнес шут.

Летеция присела на кровати, с удивлением рассматривая пробравшегося в ее покои уродца. Вблизи язвы на его лице выглядели еще более мерзко и отталкивающе.

Шут, сев на корточки, глядя в пустоту, негромко заговорил, словно бы не к кому и не обращаясь:

-Родители бросили меня в тот момент, как только я появился на свет, — шут вздохнул, — даже они не смогли вынести такого уродца. Я скитался и просил милостыню, радуясь, когда добросердечный человек кинет мне кусок черствого хлеба, обычно же в меня кидали камни и палки. В один из дней меня застала толпа ребят. Они долго смеялись и тыкали в меня пальцами, а затем один самый младший из них, — мальчик с белокурыми волосами, — шута передернуло, — никогда не забуду его лицо, предложил развести костер и покидать в меня горящими головешками, словно в крысу. Улюлюкая, они загнали меня в угол. Меня спасло лишь чудо, подошедший отец одного из детей отогнал их. Нет, ни чтобы они прекратили издевательство, — шут криво усмехнулся, — а чтобы они не поймали заразы от этого урода. Всю жизнь людям было весело смеяться над моими мучениями. В один из дней, издевательства надо мной заметил сам господин де Венром, и чуть было не лопнул со смеху.

Принцесса могла позвать стражу. Но вместе этого лишь растерянно произнесла:

— Мне не было смешно.

Шут словно бы и не услышал ее слов:

— В детстве я слышал предание, и оно врезалось ко мне в память на всю жизнь. Однажды проходя мимо одного поселения, пророк Айван увидел, как несколько человек прутьями гонят по пыльной дороге одетого в лохмотья хромого уродца, надсмехаясь над ним.

-Зачем вы обижаете этого человека? — обратился пророк к людям.

-Он грязный хромой уродец, и потому не заслуживает к себе лучшего отношения, — сплюнув, ответил один из обидчиков. — Он позорит наше селение, а его зловонный дух распускает болезни, и коль я бы не боялся навлечь гнев Акилина, пролив его кровь, я бы давно прикончил этого уродца, чтобы он не топтал нашу землю грязными ногами.

И подняв с земли небольшой заостренный камень, кинул его, раскроив покрытый пылью и потом лоб бездомного, отчего на нем выступила тонкая струйка алой крови.

Бродяга повернул измученные глаза к пророку и, глядя на его седую бороду, произнес:

-Твою бороду давно покрыла седина, так скажи же мне мудрый человек, за что все меня презирают. Я не сделал в своей жизни ничего дурного, кроме как родился уродцем.

-Ты не достоин презрения, презрения достойны твои обидчики, — ответил пророк Айван. — Глупцы, бросьте палки. Благополучие вскруживает голову, заставляя считать себя выше других.

Но обидчики лишь усмехнулись в ответ.

Позже, когда они умерли и попали на Великий суд в Звездные чертоги Акилина, то судил их не сам Акилин, а когда-то презираемый ими всеми хромой уродец.

-Каждый раз, встречаясь с глазами человека, издевающегося надо мной, я думал, что скажет он мне в свое оправдание во время Великого суда.

Шут замолчал.

— Почему ты решил рассказать все это мне? Почему ты думаешь, что я не брошу тебя в темницу? — спросила Летеция, глядя в косые глаза шута.

-Вас так же, как и меня не принимают люди, и вы, так же как и я одиноки. Я видел это по вашим глазам. Прошу, ваша светлость, пожалуйста, помогите, я больше так не выдержу.

-А как могу помочь я? — не понимая, что от нее хотят, спросила девочка.

-Давным-давно я слышал, что на острове Ройзс есть цирк уродцев. Но в нем не издеваются над актерами, и они честно зарабатывают свой хлеб — продолжая смотреть принцессе в глаза, ответил шут.

-Как? Сам приехал? — воскликнул глава Городской расправы де Ласк и, в спешке надев пиджак, выскочил из кабинета.

Главный ляонджа поджидал его внизу.

-Что будет угодно, ваша светлость? –склонив голову в поклоне, пролепетал де Ласк, на пухлом лице которого выступили капельки пота.

-Сегодня к вам по моему приказу доставили обвиняемого в предательстве лорда де Флеманса…

-Да, ваша светлость. Мои люди уже занимаются этим предателем и обязательно разворошат гнездо измены, — не дав графу договорить, затараторил де Ласк.

— Не надо, –перебил его главный ляонджа– Отпустите.

Де Ласк запнулся:

-Как отпустить?

Граф похлопал побледневшего де Ласка по плечу:

-Дома лорда де Флеминса уже поджидает сюрприз, — и в ярко-ярко-синих глазах главного ляонджи промелькнула усмешка.

Лошадь галопом неслась по раскинувшемуся впереди бескрайнему полю, копытами поднимая толстый слой пыли и небольшие камушки, подпрыгивающие и неприятно бьющие сидящего на ней всадника. Всадник, повернув голову назад, наблюдал за скачущей за ним армией, которую он вел в этот поход. Один из адъютантов, заметив, что лошадь императора замедлила бег, подскочил к нему:

— Ваше величество, нужна помощь?

— Нет, Жозеф, ничего не нужно, — улыбнувшись, ответил император Аутсмении. -Я хочу побыть один.

— Я вас понял, ваше величество, — отклонился адъютант и, взяв за поводья лошадь, отъехал назад.

Место было до невозможности знакомым. Несмотря на прошедшие годы, Луизиан все еще помнил каждый холмик, каждый овражек, как четырнадцать лет назад он, нервно куря трубку, объезжал расставленные им войска, ругался на тугоумных капралов и с рвущимся из груди сердцем, наконец, отдавал приказ наступать, чтобы раз и навсегда выгнать захватчиков с родной земли. Император приметил небольшой холмик, присыпанный землей, и в сознании откуда-то издалека, как будто из тени прошлого, донесся голос принца, одного из близнецов Поэля фон Аутсменэ.

— Ты не посмеешь, — стоя в грязном заляпанном чужой кровью дорожном плаще, кричал принц. — Я твой будущей король, ты не посмеешь меня убить! Ты всего лишь генерал, а я принц крови!

Луизиан поднял руку, веля приблизиться палачу, видя, как у Поэля забегали глазки.

— Не посмеешь, Генерал-выскочка, — снова произнес принц, но теперь не так уверенно, а затем тихо добавил: — Я требую, чтобы меня судил отец, только у него есть на это право, передайте меня королю.

Послышался хохот, кто-то из окружающих Луизиана генералов пробасил:

— Как поднимать восстание, так отец не указ, а как отвечать, то только он судить благородную задницу смеет.

Принц нервно сглотнул, с мольбой вглядываясь в лица тех, кто его окружал.

— Нет, не только он, но и любой аутсменец, которого ты предал, — решительно возразил Луизиан. — Ты совершил самое страшное преступление, которое только можно совершить, будучи принцем, стал сражаться на стороне злейших врагов нашей страны. Ты вместе с этими безбожниками убивал солдат родной страны, и за это не может быть прощения.

— Но, — забегав глазками, попытался оправдаться принц, — это все мой гадкий братец, это он разбил мою армию, вынуждая отступать меня к самой черте Якова II, а тут как раз через нее вторглись вистфальцы, и я бы вынужден с ними сотрудничать, чтобы сохранить свою жизнь.

Подул легкий ветерок, растрепавший длинные волосы Поэля, и его испачканное лицо с бегающими на нем от испуга глазками стало выглядеть еще более ужасно нелепо и смешно.

«А ведь этот человечишка мог стать нашим королем», — ужаснувшись, подумал Луизиан, а вслух произнес:

— Смерть лучше позора. Ты предал свою страну и всех кто отдал за нее свои жизни, и за это я приговариваю тебя к смерти. Ты согласился стать королем марионеткой, чтобы враги изводили твой народ.