Реплика из зала:

– А чего же вы хотите? Без конца драться?

– Нет, я хочу варить для вас желе и мармелад.

Каждый ответ Маяковского сопровождался хохотом всего зала. Но присутствующие в немалом числе в зале противники Маяковского да и вообще советской литературы то и дело в репликах со всех сторон посылают стрелы в его адрес.

Реплика:

– Вы лучше покажите, что вы лучше Воронского в своем «Лефе» напечатали.

– Вот мы напечатали в «Лефе» рассказ Бабеля. Его все цитируют. «Низко кланяется вам взвод, но только удивляет меня слышать от вас такую жеребятину». Мы в «Лефе» хотим воспитать у писателей концентрированное внимание. Довольно манной каши из «Недр» с изюминками порнографии. Воронский теряет свое воспитательное значение.

Реплика:

– А вы его не слушайте.

– А вы не слушайте миротворцев и поднимайте борьбу на литературном фронте. Довольно кормить публику белебристикой!

Немного передохнув, повертев бумажки, Маяковский подходит к краю сцены и начинает рассказ:

– В тысяча девятьсот тринадцатом году на углу Петровки и Кузнецкого моста была редакция «Журнала для женщин». Но никто не заметил, что на вывеске было написано: «Стихи. Белебристика». Я, Бурлюк, Каменский надели цилиндры, пришли в редакцию и потребовали снять эту вывеску. Сейчас эту вывеску вновь повесили Воронский, «Недра» и прочие Пильняки. Что делается с Всеволодом Ивановым? Загубила его «белебристика», опустился он в «Недра», заблудившись в «Голубых песках».

Аудитория явно начинает разогреваться. Но не так-то просто перекричать Маяковского. Реплика:

– Вы обещали рассказать про Эренбурга.

Маяковский:

– Не беспокойтесь! За что заплачены деньги, о чем говорится в афишах – все будет. Да, Эренбург все-таки вертится. Это фигура, которая привлекает толпы. Король нэповской литературы. Скажите на милость, о нем пишет Бухарин. Его издает Госиздат. Его покупают ответственные партработники. Реплика:

– А что тут плохого?

Маяковский:

– Ничего. Только желудок можно испортить. Эренбург – пример «белебристики».

Реплика:

– Откуда вы его так хорошо знаете?

Маяковский:

– От соседей. Я не читал ничего Эренбурга и обещаю ничего Эренбурга не читать. Впрочем, я прочел шестнадцать страниц «Николая Курбова». Это поэтическая импотенция. Только беззубые тарзанщи-ки могут находить в этом удовольствие.

Раздается возмущенный голос:

– Зачем вы так говорите? Вы докажите.

Маяковский:

– Пожалуйста. Могу доказать. Что важно в художественном произведении? В художественном произведении важен план, овладение темой, четкость композиции, которая определяется мыслью. Вот возьмите «Что делать?» Чернышевского. Сначала дается интересное построение и удар под занавес. А что такое Эренбург как художник? Какие у него средства описания? Как, допустим, он описывает ЦК РКП(б)? В «Николае Курбове» он говорит, что табличка ЦК РКП была похожа на вывеску, «как у дантиста».

Какая-то девушка, поклонница Эренбурга, в совершенном возмущении уже не кричит, а визжит Маяковскому:

– Это не доказательство, а демагогия.

Маяковский:

– Ну и что же? Все мое сегодняшнее выступление – блестящая демагогия. И вообще, милая девушка, любите Эренбурга, если он вам нравится.

Хохот всего зала покрывает эти слова Маяковского. Но Маяковский продолжает:

– А это не демагогия – ловить меня на словах и спрашивать, что я прочел и что я не прочел Эренбурга? Если меня будут крыть, то я

найду нужные цитаты. В этом можете быть уверены. Наивная галиматья стиля Эренбурга не нуждается в доказательствах. Чего стоят одни его дешевенькие аллитерации «розовые розы»! И вообще, товарищи, прекрасен «Курбов» при тихой погоде. А при нашей качке на таких романах дальше черной биржи не уедешь.

Реплика:

– Да бросьте вы дурака валять!

Маяковский:

– Сейчас брошу.

Я сидел на третьей или четвертой скамейке. Мне хорошо был виден Маяковский, уже возбужденный, раскрасневшийся. Он не гнушался самыми простыми средствами в полемике со своими противниками. И его бандерильи, всаженные в туши возмущенных нэпманов, вызывали у молодежи самое искреннее веселье. Его шутки бывали грубоваты. Но находчивость полемиста и мгновенная готовность парировать любую реплику заставляли прощать ему отдельные остроты и любоваться ответным ударом.

– Обратимся к поэзии, – сказал Маяковский. – Гроссман-Рощин вещает, что «в начале бе слово»; это первая точка зрения, которую сегодня пропагандируют. Эти господа за магию слов. Есть другие, – проповедующие учредилку слов, парламентаризм, адвокатство, разделение слова и дела. А мы за то, чтобы слово стало делом.

В сегодняшней поэзии сохранился арсенал Блока, но никакого действия не имеет. В ответственный час смерти Ильича, как констатировал Брик, театры должны были закрыться. Нечего было сказать. Стыдно было говорить. Лучше было закрыться. Что напечатано на днях в «Известиях»? Стихотворение Татьяны Майской «Дрожали заводские лиры». Это позор.

Реплика:

– А Брюсов?

– Лежит на нем камень тяжелый, – ответил Маяковский слегка нараспев. Зал грохнул смехом. – Что сказать о нынешних, кроме «Лефов»? Третьяков – это «по молодежке протягивай ножки». А у большинства поэтов, даже молодых, седые волосы вчерашнего дня попадают в их поэтический суп. Противно вытаскивать. Есть нельзя. Когда я читаю стихи Жарова, то то и дело вытаскиваю эти волосы.

При этом Маяковский делает движение, точно изо рта вытягивает чьи-то длинные волосы. Все опять хохочут.

– Вот еще имажинисты под ногами крутятся. Шершеневич, Мариенгоф, Кусиков. Это же ветхость, усталость современной поэзии. Это же гниль.

Реплика:

– А Есенин?

Маяковский:

– Есенин не с ними. Есенин крупный хороший поэт. О Есенине сегодня не буду говорить. О нем нужно говорить долго и не для насмешки.

Работа «Лефа». В чем она заключается? Асеев, я – пишем о тресте «Моссукно». Можете смеяться. Поэзия должна сопровождать производство. Работа поэта не должна идти мимо лозунгов партии. Слава тому поэту, кто сумеет в ударных стихах заключить лозунг сегодняшнего дня, лозунг современья. Например, идет борьба за новый быт, против упадничества, против распущенности и всякой нэповской гадости. Как сказать об этом? Мы даем лозунг: «Запомни заповедь одну: с собою в клуб бери жену, не подражай буржую – свою, а не чужую».

В это время откуда-то сверху раздается голос:

– Товарищ Маяковский! Почему вы забыли о Блоке?

Маяковский:

– Пропустили, товарищ. Вы, как жирафа: ноги промочит в понедельник, а чихать начинает в пятницу, пока простуда до горла дойдет. Не простужайтесь, пожалуйста, товарищ.

Сидящая со мной рядом молодая девушка закатывается смехом прямо до слез. Мешает мне писать.

Теперь перейдем к театру. Настоящий театр – это театр «Лефа» – Пролеткульта. Правый театр – это только Художественный театр. Остальные театры промежуточные. Мейерхольд – это лефист. Огромный работник. Теоретические разногласия не дают возможности ему целиком встать на почву «Лефа». Его «Лес» сперминози-рует старую, затасканную литературу. С энтузиазмом такие вещи я буду отвергать. Долой соглашательство с Мариинкой и Александринкой! Если Мейерхольд хочет, ему всегда открыт возврат на баррикады «Лефа».

В МХАТе я смотрел белые сосиски «Лизистраты». Что это за белые колонны на сцене? Это сосиски. Это агония реализма. В этой постановке применены все принципы технических достижений современного театра, но они звучат контрреволюционно.

Нам нужно массовое действие физкультурников, сливающихся в едином театрально-площадном действии. Физкультура – исправление миллионов. А в «Лизистрате» декоративный конструктивизм, то есть самый отвратительный его вид. В нашей жизни во всех ее звеньях существует тенденция к движению, стремление к движению. Проявленное движение. А стоячее движение – это дискредитирование движения. И потом какой чудовищный перевод из «Марго»!

Мы двигаем свой театр, театр культуры и движения.