– Кому требуется путешествие в небо? Разбирай, – торгую даром.

Появились ножницы, и Маяковский всем отрезал разноцветные шары. Прикрепляли их к пуговицам, воротничкам. Потом получилось нехорошо.

Пильняк подошел к Л.Ю. Брик и папироской прижег шар – оглушительная вспышка. Лиля Юрьевна ужасно рассердилась. Ей опалило шею.

– Не люблю глупых шуток.

– Извините, не рассчитал.

Но шутка понравилась. Прижгли еще пять-шесть шаров. Маяковский пугнул Тамару Люциановну. Впрочем, сделал это так, чтобы не причинить ей неприятность.

Под потолком было устроено нечто супрематическое – лампы из перекрещивающихся плоскостей промасленной бумаги. Штернберги как хозяева были чудесны, хотя стол не ломился от угощений. Но я всегда ценил спокойную выдержку Штернберга и отсутствие претензий на беспрерывное остроумие.

Мы оказались рядом. Маяковский наклонился ко мне и сказал не то в шутку, не то всерьез:

– Вы не знаете, как надо обращаться с женщинами? Я никогда не могу найти верный тон. Говорить с ними басом, как с мужчинами, я не могу: они пугаются. Мурлыкать я не умею. А петь романсы, вроде Есенина, и подавно. Вы это должны знать.

– Почему вы это так решили?

– Вы мужчина тонкий и изячный. Вы, конечно, не Стива Облонский, который всем нравился и никогда не тратил на это усилий. Но все-таки, все-таки... Вот Есенина женщины берут в плен, как пираты в открытом море перекидывают мостик и берут на абордаж. Разве вы не знаете, что женщины могут быть пиратами? А я сам пират. Вы не согласны, что Айседора Дункан взяла этого белокурого русачка пиратским способом? А я всегда бываю жертвой конфуза.

Признаюсь, эта беседа вперемешку с хлопаньем шаров, новогодними выкриками, конфетти и серпантином привела меня в некото-

рое смущение. Однако я задумался, не отвечая собеседнику. В самом деле, во всех стихах Маяковского этот на вид могучий и фраппирующий мужчина выступает как существо страдательное, даже умоляющее о любви. В самом деле, какой парадокс: всем девушкам суждено целовать Есенина, а Маяковский должен вымаливать любовь. Вымаливать. Он, который писал: «Если б был я маленький, как Великий океан... Где любимую найти мне, такую, как и я». Вымаливал: «Мария, хочешь такого?» Руки исступленно гладил. Исступленно. Он умолял: «Пусти, Мария». Он умолял: «Дай твоих губ неисцветную прелесть». Он писал той женщине, которая отказалась выйти за него замуж и поселиться в той квартире, которую он готовил для нее в проезде Художественного театра.

Фадеев знал наизусть и любил читать поэму Маяковского «Люблю» и стихотворное письмо «Лиличка!». Он читал: «На мне с ума сошла анатомия» и «сплошное сердце гудит повсеместно». Он в любви, как «уставший слон – царственный ляжет в опожаренном песке», когда захочет покоя. А у Маяковского в любви никогда не было покоя.

Боже мой, как он мог любить и как мало он знал настоящей любви и ласки! Он ревновал к Копернику. Ко всей Вселенной. Как он умолял:

Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб.

Если быка трудом уморят, – он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне

нету моря,

а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.

В 1923 году Маяковский выпустил поэму «Про это», посвященную любимой женщине. Во всю обложку была напечатана фотография лица этой женщины. Родченко иллюстрировал едва ли не каждый шаг ее. Читатель узнавал все подробности, он видел ее и в домашней пижаме. Читатель мог расшифровать каждую строку. Что это? Отсутствие стыдливости? Это было ни на что не похоже.

Как много мучительного было в этой поэме о неразделенной любви! Как много благородства высокой души! Этому я учился. Вот чему мы все должны учиться, потому что, не научившись любить, мы

не войдем в царство коммунизма. Маяковский сам словно стыдился этой темы, «перепетой не раз и не пять». Но разве не входит политика в любовь, а любовь в политику? И разве не поражает Маяковский изяществом своих отношений с дочерью архитектора-художника Т. Яковлевой в Париже? Поэт уехал, а цветы, заказанные им, все не переставали приходить из магазина. Цветы и стихи. Он хотел, чтобы прекрасное окружало женщину и возвышало ее. Да, Маяковский умел любить. Невольно вспоминаешь пушкинское:

Свою доверчивую совесть Он простодушно обнажал.

Ах, он любил, как в наши лета

Уже не любят: как одна

Безумная душа поэта Еще любить осуждена.

«Осуждена любить...» Это беспощадные слова. Но мне больно, что Маяковский, пусть даже в шутку, подписывал свои письма «щен.» – «щенок».

Я не люблю великанов. Мне ближе существа человеческого роста. Однако трудно умерить боль, когда человек принижает себя.

Был такой вечер Маяковского в Политехническом музее, с завлекательной афишей, весной, 4 марта 1924 года. Маяковский сам сочинял свои афиши. Он сам был уже в афише: иронический, готовый и дерзить и смешить аудиторию. Встретил его у дверей «Политехнички» и попросил взять с собой.

– Идемте. На худой конец будете клакером.

– Ну, на это я не согласен.

– Не обижайтесь, Зелинский, это я любя. Идемте. – И Маяковский провел меня за собой. Я разделся за кулисами, в актерской, но потом вышел в зал, сел в третьем или четвертом ряду. Тогда в пюпитры были вделаны чернильницы. Я взял свой дневник и почти стенографически записал весь вечер. Слова Маяковского и реплики из зала. Не скажу, чтобы Маяковский был вежлив со всеми. Наоборот, он был грубоват. Но таково было нэповское время, и такова была аудитория. Как опытный выступальщик, Маяковский всегда имел в запасе несколько острот. Они действовали безошибочно, вызывая громыхание и даже реготание. Но, товарищи, помилуйте,

это же была «Политехничка». Туда приходили не детей крестить. Туда приходили посмеяться. Ну и поучиться.

На афише значилось: I. Доклад: отчет за 1923–1924 г. 1) Стихи на затычку. 2) Белебристика. 3) Белые сосиски «Лизистраты». 4) Молодящиеся старички – Маковец. 5) Стариковствующие молодые – АХХР. 6) А все-таки Эренбург вертится. 7) Лес дыбом и т. п. II. Новые стихи: 1) Ман-дрилла. 2) Киев. 3) По дороге до Конотопа. 4) Приморские швейцары.

Вот текстуальная запись, поэтому я имею право говорить подробно. Передо мной лежала записная книжка, и я, ловя каждое слово поэта, вписывал его на свои страницы. Кругом все было молодо, приподнято. Стоял гудеж. Раздавались реплики, крики.

На знакомой эстраде высилась и раскачивалась большая фигура Маяковского, шагавшего по небольшой площадке так, что доски трещали. На столике стоял графин, стакан, лежал портфель и куча бумажек. Эти бумажки передавались из рук в руки, спускаясь с верхотурья вниз. Их тут же сортировал Маяковский.

Раздался гром аплодисментов, когда Маяковский вышел с толстым портфелем под мышкой. Но буду следовать тексту своей записи.

– Мое выступление – отчетное выступление. Надо пройтись по фронтам, что где делается...

Реплика из зала:

– Почему вы не выступали до сих пор один?

– Подвергся вредной идее Когана и Воронского, что-де время разговоров и драк прошло, что диспуты якобы умерли. Нет, драки нужны. Мы будем бороться. И я буду бороться.

При этом Маяковский сделал под общий хохот зала жест, будто он засучивает рукава. Реплика:

– А почему обязательно надо драться?

– Первая причина – потому, что в литературе утвердилось, пока мы зевали, чернокнижие. Надо браться за оружие и бить старье, иначе последнее возьмет реванш.

Вторая причина, почему надо драться, – гипертрофия оценок. Теперь у нас все признанные гении. Вы спросите: кто? Максим Горький, Мейерхольд, Демьян Бедный, я – Маяковский, Тихонов, Есенин, Станиславский и Немирович – все гении. Даже супергении.

Третья причина – это деление на группы, на школы. Часть художников решила выступать самостоятельно, с оглядкой на нэп.

А главная причина в том, что надо осознать искусство как оружие нашей борьбы. Надо провести деление фронты в искусстве. Господ-

ствует мнение, что нет нужды делиться на направления. Например, Троцкий защитил эти позиции. Что это за деление на попутчиков и непопутчиков? Мысль книги Троцкого о временном сотрудничестве красных и белых – плохая мысль. Вульгарное выражение этой мысли дал в «Красной нови» Воронский.