У меня с Маяковским было много встреч и бесед, особенно после 1923 года. Но самое первое впечатление относится еще к 1913 году, в который, сделав отступление от нашего повествования, я хочу мысленно перенестись на короткое время.

Итак, впервые я увидел Маяковского весной 1913 года на вечере в «Обществе свободной эстетики», устроенном в честь Константина Бальмонта, вернувшегося из длительного заграничного путешествия. Следует объяснить, как я попал на этот вечер. Мне было тогда 17 лет, и я был гимназистом седьмого класса московской 6-й гимназии.

В детстве я очень дружил с Шурой Метнером, сыном скрипача А.К. Метнера, впоследствии – в советские годы – концертмейстера Камерного театра. Мой друг Шура, красивый, необыкновенно ловкий и умный мальчик, увлекался литературой и писал очень непло-

хие рассказы в юмористическом духе. Он был влюблен в Чехова. Рано оборвалась жизнь этого одаренного и многообещавшего юноши. Он был мобилизован в первую империалистическую войну, отравлен газами, затем подхватил на фронте тиф и умер в одесском госпитале в 1915 году.

Я бывал в доме Метнеров и постепенно перезнакомился со всей этой обширной и состоятельной семьей, тесно связанной с «высоколобой» московской интеллигенцией. В семикомнатной квартире главы этой семьи, квартире, уставленной добротной мебелью, украшенной бронзой, картинами, множеством книг, в Большом Гнездниковском переулке – у Карла Петровича Метнера, члена правления и управляющего фабрики «Цинделевская мануфактура», собиралась по субботам и в воскресенье разнообразнейшая компания. Тут были писатели, поэты, коммерсанты, живописцы, музыканты, аристократические дамы из религиозно-философского кружка (что был в Морозовском особняке в Мертвом переулке на Пречистенке), дамы из благотворительного общества и литературных салонов. В этом доме, за гостеприимным обеденным столом, обычно царил старший сын К.П. Метнера Эмилий Метнер, редактор-издатель «Мусагета», глава германофиль-ствующей фракции московских символистов. Другим любимцем этого кружка был композитор Николай Метнер, который жил на Девичьем поле. Сколько замечательных концертов я слушал там, исполняемых то самим Н.К. Метнером, то в четыре руки с С. Рахманиновым.

В метнеровском доме я познакомился с Андреем Белым, с Брюсовым, Эллисом, С. Поляковым, Г.Г. Шпетом и впоследствии – с юной поклонницей и энтузиасткой рахманиновских концертов М.С. Шаги-нян. Каких только споров не понаслышался я здесь, следя вместе с Шурой, как в соседнем кабинете нервный, подвижный, вспыльчивый, с обликом не то пророка, не то гипнотизера Андрей Белый сражался в словесном поединке с Эллисом, который любил поддразнивать «профессорского сынка», как он называл Белого.

Естественно, что когда стало известно, что знаменитый поэт-символист Константин Бальмонт, бронзоволосый кумир всех салонов того времени, приезжает в Москву, мы с Шурой, еще не видевшие этого кумира, непременно решили его повидать. О приезде Бальмонта в доме Метнеров говорилось давно. Готовилась и шумная встреча на вокзале, которая почему-то тогда не состоялась. Я, разумеется, читал уже и «Весы» и даже «Труды и дни», заглядывал в «Аполлон» (хотя это был журнал другого лагеря и считался у Метнеров моветоном). Од-

нако насмешливый ум Шуры, старшего меня годом и оказывавшего на меня определенное влияние, склонен был видеть и освещать в довольно ироническом свете весь мир московского символизма с его многообразными персонажами, которые дефилировали перед нами, как на сцене. Эта юношеская ирония по отношению к кругу мудрейших и знаменитейших писателей, профессоров, редакторов передавалась и мне. И все же нам было очень интересно поглядеть на Бальмонта. Вот почему мы с Шурой упросили (то ли Андрея Белого, то ли Э.К. Метнера) провести нас, еще гимназистиков, в изысканнейшее и чопорнейшее «Общество свободной эстетики». Так я попал на вечер, на котором впервые увидел Маяковского.

«Общество свободной эстетики» помещалось в особняке, находившемся на Большой Дмитровке наискосок направо против Сто-лешникова переулка. Теперь, когда я прохожу мимо этого дома, где помещается Прокуратура СССР и который из двухэтажного превратился в четырехэтажный, я вспоминаю о том, как четыре с лишком десятилетия тому назад вместе с Шурой Метнером мы подымались по широкой лестнице, устланной ковром, среди ярких огней в зал на втором этаже.

Мы проходили по большому коридору, окна которого выходят на Дмитровку. И вот первое, что поразило, была фигура юноши в полосатой желто-черной кофте. Юноша сидел на подоконнике, откинув тяжелую бархатную портьеру в сторону, заложив ногу на ногу, и нервно курил. По коридору двигались фраки, смокинги, шлейфы, благоухали дорогие духи, слышался приподнятый говор, какой всегда бывает на собраниях, когда ждут чего-то необычного.

Казалось, никто не замечал юноши. Его поза, его наряд оскорбляли проходивших мимо по коридору дам в платьях из тяжелого шелка. В таком собрании, как «Общество свободной эстетики», и тем более в такой день, как день чествования знаменитого поэта, – это было вызовом, и его старались не замечать, делать вид, что нет такого неприличия.

Признаться, и сам юноша, как это у меня отчетливо сохранилось в памяти, имел облик человека, которому явно неловко, и он старается поэтому держаться самоуверенно. Его большие выразительные глаза строго поблескивали из-под бровей. Все в нем оставляло впечатление крупности и внутренней силы.

– Да это, видно, Маяковский, – сказал мне Шура. Фамилию поэта-футуриста мы, конечно, уже слышали и были знакомы с листовкой «Пощечина общественному вкусу» и со сборником «Требник троих»

(или «Садок судей» – уже не помню точно). Мы с любопытством начали наблюдать за Маяковским.

Выкурив папиросу и бесцеремонно бросив ее не в пепельницу, а на пол (что тоже, вероятно, было сделано от смущения и желания подчеркнуть свою позу грубияна), Маяковский отправился в зал. Где-то поблизости примостились и мы, два насмешливых гимназиста.

Бальмонта публика встретила шумной овацией. Ему долго аплодировали и не давали говорить. Поэт был поистине хорош в своем длиннополом сюртуке, с огромным белым махровым цветком в петлице. Его волосы, редкого по красоте цвета – действительно, темной бронзы – были откинуты назад и падали волнами. Роста был Бальмонт невысокого и поэтому, вероятно, держался, закидывая голову назад, петушком, стремясь казаться выше. Он был явно тронут оказанным ему приемом. И вдруг мы явственно услышали ироническое словцо, брошенное юношей в желтой кофте:

– Шантеклер!

Мы ждали, что произойдет дальше, понимая, что неспроста явился в это общество футурист. Чем-нибудь это должно кончиться. Желтая кофта, о которой столько писалось в то время в газетах, – в «Раннем утре», после выступления футуристов на диспутах «бубновых валетов», и даже в «Русских ведомостях», которые читались наравне с немецкими газетами в доме Метнеров, – нам была уже хорошо известна понаслышке. Мы с дерзким любопытством обследовали, что это такое, и пришли к выводу, что она сшита, вероятно, дома из разных лоскутов сатина – желтого и черного. По фасону это была вполне приличная одежда с отложным воротником, откуда выглядывали чистый воротничок и галстук.

Председательствовал Валерий Брюсов. Его лицо и на этот раз, как всегда, было серьезно и чуточку печально. По-моему, его очень верно изобразил Врубель на своей известной картине, как-то срезав часть его лица. «Лорд Брюсов» – называл его Шура. В самом деле, Валерий Яковлевич мог бы председательствовать в палате лордов – такой у него был чопорный и церемонный вид.

Как бы подчеркивая свою объективность, он по очереди давал слово поэтам, представлявшим различные группы, адвокатам и меценатам. На столе и возле стола президиума уже образовался целый зимний сад из корзин цветов, которые были поднесены Бальмонту, когда поднялся Брюсов, в своем черном строгом сюртуке, и в спокойной, почти бесстрастной манере сказал:

– Слово предоставляется представителю футуристов господину Маяковскому.