Первый кризис Маяковского, нашедший себе внешне выражение в переходе с богемско-футуристического фронта на баррикады пролетариата, в известном смысле можно считать законченным. Маяковский нашел себя в революции, он сумел слить «раструбливаю-щую» интонацию своей музы с трубами и громами эпохи. Было бы неверно игнорировать революционный смысл деятельности Маяковского и в поэзии, и в истории русской культуры. Не в том дело, чтобы, как Полонский, признать «таланты» Маяковского и его товарищей, а все дело их объявить блефом, или, по Лежневу, изобразить на месте Лефа «труп». Суть в том, чтобы вскрыть рол ь Маяковского и Лефа в связи с диалектикой развертывания социал исти ческой кул ьтуры. В этом последнем смысле Леф может явиться своего рода лакмусовой бумажкой, проверяющей ход глубинных, химических процессов культуры.
– Да, Маяковский и Леф переживают снова кризис. Этот второй кризис является не столько продолжением первого, как следствием новой проверки новых требований, какие революция предъявляет к старой, нигилистической интеллигенции, передавшей футуристам в Октябре свою эстафету.
В нашем быту, в наших традициях гораздо больше всегда было от романтики, чем от конструктивизма, больше от песен, от юродства, от «безумства храбрых», чем от немецкого копотного упорства.
Первые годы революций, эпоха военного коммунизма в какой-то мере нашли себе близкие стороны в наших наследственных, культурных традициях. Революции некогда было тогда разбираться в то-
нальности разных голосов: «бей». Но разрушительно-романтический период революции, естественно, вызвал громкий резонанс.
И вот этот-то резонанс в первые годы поднял футуристов. Треск сдираемой диванной обшивки был воспринят ими как музыка революции, как ее сущность. Как блестяще низвергались классики, как великолепно рушились музеи!
Но в том-то и дело, что пафос футуристического разрушительства вырос из национальных корней слабости и беспомощности наших культурных связей, из нашей производственной нищеты. Русскому нигилизму никогда не хватало бичей Савонаролы, мрачного гнева Леопарди. Наш нигилизм больше шел не от силы, а от желчности, больше от душевного возмущения и чувства собственного бессилия, плененности у русской природы, у царского режима, у чего хотите. «Русский медведь вообще золотушен» (Сельвинский). Упрямая, линейная фанатичность, мучащая себя самих фраза – вот что было часто внутренней пружиной у наших нигилистов.
– Что же вы делаете (спрашивает дядя Аркадия у Базарова)?
– А вот что мы делаем (отвечает Базаров): прежде – в недавнее время, – мы говорили, что чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни правильного суда.
– Ну, да, да, вы – обличители, так, кажется, это называется? Со многими из ваших обличений и я соглашаюсь, но...
– А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда.
– Так, – перебил Павел Петрович, – так; вы во всем этом убедились и решились сами ни за что серьезно не приниматься?
– И решились ни за что не приниматься, – угрюмо повторил Базаров. – Ему вдруг стало досадно на самого себя, зачем он так распространился перед этим барином.
– А только ругаться?
– И ругаться.
– И это называется нигилизмом?
– И это называется нигилизмом, – повторил опять Базаров, на этот раз с особенной дерзостью.
Но было бы смешно недооценивать революционной роли базаровщины до Октября. Не о ней сейчас речь. Она имеет за собой не-
сколько славных десятилетий. Русская, нищая жизнь умела сделать свинцовой, ядовитой слюну, которой она хотела плюнуть в лицо правящего дворянства.
То поколение нигилистической интеллигенции, которое вошло в Октябрь в лице футуристов, было уже индустриализовано. Оно вобрало в себя все темпы большого города, всю урбанистическую романтику. Перед ним, наконец, уже было не дворянство, а буржуазия. Но по всему своему мироощущению, оно все же уходит в мужицкую, тяжкую нашу землю. В футуристической крикливости, в этой резкости, подогретой городом, часто слышишь больше крестьянской ис-тошности, больше аввакумовской безрадостной непримиримости, нежели целеустремленной четкости, нежели спокойствия и знания, силу имущего.
Неумение ориентироваться в культурном наследстве, непонимание значения его в диалектике развертывания социалистической культуры, – все это столь характерное для Лефа, – идет именно от идеалистических по сути дела традиций русского нигилизма.
Пушкин в свои дни был одним из самых ярых футуристов, осквернителем могил и грубияном, – пишет С. Третьяков в передовой № 1 Лефа, за 1928 г.
И это называется футуризмом?
– И это называется футуризмом, через десять лет после Октября, – повторил опять Леф, на этот раз с особенной дерзостью. Есть у Достоевского один рассказ («Бобок»), где мертвецы выходят из могил с осквернительным, вызывающим кличем: «3аголимся». Из подполья Достоевского, этот крик какой сложной лестницей проходит по всем этажам русской культуры. Он звучит то родимой нотой неустроенности, раздраженности, то пугачевским свистом, то суворовским петушиным криком, то чудачеством Толстого-американца, то желчностью базаровской фразы.
Всякий жест революционного насилия или борьбы приобретает у наших нигилистов оскорбительный привкус «осквернения», мнительный облик «скандала в благородном семействе», уличную эффективность «пощечины общественному вкусу». Но ведь в конце концов, это «грубияны» среди своих.
Весь этот «модус вивенди», перенесенный Лефом в сегодняшний день, кажется внешне почти «революционным». У пролетариата есть ненависть к буржуазии – у лефовской нигилистической интеллигенции тоже. У пролетариата неуважение к святыням, а тут неуважения к чему угодно, хоть отбавляй. Но лефовски й ради кал изм – это не п ролета рски й ради кал изм. Здесь схожесть только внешняя. Симметричность устремлений ничуть не сближает по существу. Пролетариат разит врага, но не «оскверняет», уничтожает, но не смердяковствует. База ровская фраза Мая ковского л и ш ь прикрывает его печоринскую беспочвенность.
На первый взгляд Маяковский кажется очень радикальным. Ему дан своеобразнейший дар «снижения цен» человеческих, в противоположность дару царя Мидаса, который умел превращать все вещи в золото. Безвкусным, опустошенным и утомительным выходит мир из-под пера Маяковского. Гиперболичность Маяковского стоит рядом с его минимализмом, с выхолащивающим упрощенством. Почитайте его записки о заграничных путешествиях. Как поверхностно, как неволнующе скользит Маяковский по земным меридианам. Как обидно ничтожны люди, как балаганно выглядят коралловые соборы человеческого труда и культуры других стран. От всего запоминаешь Нотр-Дам, приспособленный под кино, несколько американских анекдотов, еще две-три черточки, двух старушек да Азорские острова.
Неслучайно в журнале Маяковского появились пресловутые «Письма из Парижа» Родченко – эти записки советского Митрофанушки. Нигде, может быть, так ярко не проявляется российская неуклюжесть Лефа, внутренняя беспомощность его наряду с громким радикальным фразерством, как в отношении к западной культуре. А вместе с тем Запад, – Запад, как мир буржуазной культуры, взятой в целом, – становится одной из важнейших проблем сегодняшнего дня, проблем развертывания социалистической культуры. Социалистическая культура – это прежде всего – мировая культура, это вершина мировой культуры. Вот почему без уменья разбираться в диалектике культурных процессов и у нас, и на Западе – нет понимания сути новой культуры.
Ни романтика «осквернительства», ни равнодушный техницизм, ни голое производственничество а-ля Писарев не подменит нам сложный образ новой культуры. Может быть, странно для многих, но вот мы видим, как с каждым днем проступают знакомые чер-
ты, знакомые старые проблемы и быта, и литературы, и культуры (западничества, живого человека); как неожиданным образом мы начинаем вспоминать Толстого, Глеба Успенского, Салтыкова-Щедрина и даже, если хотите, Короленко. Пронеслись грозы военного коммунизма, когда человек, человек мыслящий, трудящийся любящий и горюющий, был заслонен, был покрыт и заглушен ревом титанической борьбы. Едва отогрелся, пообчистился человек, и логика культурной работы напомнила ему о самом себе. Ибо ведь ради его счастья, ради его слез, из любви к нему полыхают громы революций над миром.
