Весь организм завода. Сталь.

Животная мощь электричеств. Сучили нервы у сотен, у тысяч Свистали – гудели: «Восстань!» –

то лавой, разлитою по степи:

Конница подцокивала прямо по дороге, Разведка рассыпалася ще за две версты. Волы та верблюды, мажарины, та дроги, Пшеничные подухи, тюки холстин.

Гармоники наяривали «Яблочко», «Маруху», Бубенчики, глухарики, язык на дуге, Ленты подплясывали от парного духа, Пота, махорки, свиста – эгей, –

то отшлифованного в афоризм:

Ибо смерть – выход в любом положеньи, Но положение, где выхода нет.

Смысл «Улялаевщины» в том, что и эта история борьбы с крестьянским анархизмом, что и эта фламандская яркость письма, эта страсть, эта ритмическая, образная, словарная насыщенность, – все

это сведено воедино, сплавлено, распределено на события и героев для выражения исторической идеи нашей эпохи, эпохи социальных революций – идеи столкновения исторического «разума» с «действительностью». Именно это является глубинной, основной темой «Улялаевщины». Именно этот всемирноисторический конфликт материализован в «Улялаевщине», именно в этом первая и главная заслуга Сельвинского, что он сумел с громадным темпераментом, художественной силой, с технической изобретательностью воплотить этот нерв нашей эпохи; сумел правильно расставить борющиеся силы, выраженные, с одной стороны, в четкой, организованной воле пролетариата к социализму, и, с другой стороны, в стихии собственнических, индивидуалистических, буржуазных, крестьянских инстинктов.

Немало мук стоила русской интеллигенции вторая половина знаменитой гегелевской формулы, что все «действительное разумно». И вот история дает на нее ответ. Меж сотен тысяч станков, среди машин капиталистическая цивилизация выносила и воспитала новых людей – рабочий класс. Здесь, у станков, в грохоте, саже и поту, он крикнул миру, что его «действительность не разумна». Головой Маркса он изучил механизм сил, управляющих его «действительностью», и, наконец, волей Ленина и его партии овладел ими и бросил на борьбу за «разумную действительность».

Истории было угодно, чтобы социальная революция совершилась впервые именно в России. Среди ее степей и бездорожья, среди ее кромешной тьмы, ее тухлых овчин, перин и блинов, над юродивой, вшивой ее былью разрядилась историческая гроза. Над ее просторами впервые пошли бури и над ней разразилась первая молния, предвестие аккумулированных историей сил, озарив «разумом» ее действительность. Эти просторы, это бездорожье, эта юродивая быль, эта страшная быль России, – вся «Улялаевщина».

Желтые, красные, зеленые, сизые

Чуйки, махновки, да так барахло;

Саркастические рожи рогатых киргизов, Свиные хари хохлов...

А из них там и тут подымает к верхам ствол

Черного висельника, где плакат:

«За комиссарство». «Смерть кулакам».

«За белогвардейщину». «За хамство».

Но в «Улялаевщине» также весь тот «разум на шей эпохи», который в свое русло направляет эти стихии.

Ниже я более подробно остановлюсь на этом моменте, ибо в том, как он представлен в эпопее, в выборе формирующих персонажей заключается своеобразие ее и вместе с тем пункт, могущий вызвать сомнения.

Будто нарочно, для контраста, «для Шекспира», для трагедии – стихиям кондовой Руси была противопоставлена воля «разума», организационный пафос социальной революции. Монгольщина, «стихия», и наперекор им «насупротив мар (т. е. холм. – К.3.) занял Четыха, красный маташник», олицетворение воли и разума борющегося пролетариата.

В этом историческое своеобразие нашей революции, происшедшей в крестьянской стране, где еще плывут «облака Грозного над улялайской степью». И в этом столкновении двух диаметрально противоположных миров – лейтмотив «Улялаевщины», ее «музыкальная тема». Как мы увидим дальше, в диалектике этого исторического конфликта, обобщенного и углубленного Сельвинским до философской темы, трактован не только сам сюжет «Улялаевщины», т. е. история борьбы с крестьянским анархизмом, но каждый ее отдельный эпизод и характер персонажей. Это в свою очередь определило основной методологический прием в обрисовке Сельвинским событий и героя, прием, который можно назвать художественной поляризацией, т. е. сопоставлением предельных по яркости и противоположных по смыслу или восприятию вещей. Так, например, рядом с выхоленной, красивой и изнеженной Татой – сам Улялаев:

Копченный в ветрищах, по-волчьи седой.

В то время как «бандитский хаос в заезд протянулся» и обрушился на поезд, в это время:

Обер-кондуктор поймал себя на том, Что забыл свое имя, но вспомнил: «Б. Боев».

А с ним и этажерки, чеховский том, Муху, раздавленную на обоях.

Или в девятой главе, в то время как «на тачанках» верхами и так плясали, шагали и ехали убийцы. Это эпоха. Железная пята. Пусть же мертвым – покой, а живым – любопытство. В это время Гай вспоминает «просто стул, обывательский стул».

Иногда «антитезис» только подразумевается. Иногда этот прием доводится до резкости гротеска. Например, в сцене того впечатления, какое произвела первая витрина открывшегося после введения нэпа магазина.

В этой поляризации, в этой диалектике противопоставлений нашел себе выражение тот философский план, в каком предстал Сель-винскому эпос революции. Не случаен выбор Сельвинским именно этого плана, не случайно, что социальная революция обернулась Сельвинскому не своими бытовыми (классовыми, политическими) задачами. Она обернулась ему своей интеллектуальной стороной, разрешением основных проблем человеческой культуры, своим организационным натиском, своей формующей силой, своим «разумом».

Здесь Сельвинский – революционный разночинец, взращенный нашей эпохой, – остался верен себе, ибо разночинец революции видит перед собой не столько экономические и политические задачи рабочего класса, сколько те конечные цели бесклассового общества, ради достижений которого льется кровь классовой борьбы. Илья Сельвинский – искренний и яркий выразитель этой многочисленной общественной прослойки, включающей в себя и лучшую часть левой революционной интеллигенции. В литературе эти культурнические революционные силы общества оформились в литературный конструктивизм, воспринявший в наиболее глубоком культурном смысле организационный пафос пролетариата, развертывающего социалистическое строительство.

Отсюда не надо делать ложного вывода, что конструктивизм опирается только на интеллигенцию. Как раз наоборот. Острие конструктивизма направлено против всего специфически интеллигентского, против нашей наследственной, умственной маниловщины. Носителем социалистического конструктивизма (в широком смысле слова) является пролетариат. Революционная же интеллигенция в силу своего классового происхождения оформляет в литературе по преимуществу культурные замыслы коммунизма. Но художественные методы литературного конструктивизма – это конечно, методы пролетарской литературы.

«Улялаевщина» – это не история пройденного этапа гражданской войны. Мерило злободневности, бытовизма неприменимо в оценке «Улялаевщины». «Улялаевщина» ставит наиболее глубокую тему эпохи в ее философском аспекте. Эпохальная тема, данная в и нтел-лектуальном плане революционного разночинца, вдох-

новленного пафосом организации, строительства социалистической культуры, – в этом вторая главная особенность «Улялаевщины».

Вот почему также (вследствие избрания интеллектуального плана, в свою очередь обусловленного социальной природой Сельвин-ского) вторая половина – антитезис стихиям – материализована не так, как это логично было бы в классовом бытовом смысле. То есть если бы «Улялаевщина» была простой инсценировкой классовых бытовых конфликтов, то «стопроцентному» Улялаеву надо было бы противопоставить такого же стопроцентного рабочего, конкретного носителя исторического разума, столкнувшегося с крестьянской действительностью. Однако этого нет в «Улялаевщине», и это уже некоторыми критиками (Лежнев, Лелевич, Селивановский) ставилось в вину Сельвинскому. Вместе с тем, уж если что-либо ставить в вину, то избрание именно интеллектуального плана, самый замысел трактовать революцию как проблему культуры¹. Желание видеть положительное начало революции в концентрированном живом образе рабочего, разумеется, законно и понятно. Можно сожалеть лишь о том, что по внутренней логике «Улялаевщины» создание такого носителя исторического разума (плюс классовая психология, идеология и мясо) не было, безусловно, необходимым. Известное отвлечение от классового бытовизма (но отнюдь не от классовой пролетарской идеологии), напротив, было необходимо в философском плане «Улялаевщины». Нельзя считать случайным географию «Улялаевщины» – избрание Сельвинским киргизских степей, где непосредственное участие в революционных событиях фабричнозаводского пролетариата выражалось в описываемый период лишь «буденницей». Рабочих там было мало, а те, кто были и действовали, не давали достаточного материала для лепки центрального героя эпопеи во всей его классовой плоти. Но, как я сказал, не в этом, по-моему, была задача Сельвинского, не здесь прошла его тема. Она прошла выше: по надстройкам, культуре, философии.