Луговской и здесь своеобычен. Не такой, как те. Для нас это своеобразие покупается дорогой ценой жесткого, обедняющего пури-
танства, воинской механистичностью, веригами рационализма. Так же, как Луговской по-солдатски «ест глазами» начальство – революцию, так же он «ест» темой ее оформление. Если Сельвинский может быть отнесен к диалектическому конструктивизму, то Луговской – к конструкти визму логическому. Аскет солнечного спектра, предпочитающий призрачный итог всем отдельным цветным слагаемым, Луговской также прямолинеен и аскетичен в своей поэтике. Он теснит нас логикой поэтического конструктивизма. И мпериал изм конструкти вистского п риема, так назвал бы я поэтическую манеру Луговского.
Нетрудно найти у Луговского интонации, где он сближается или совпадает с поэтами-конструктивистами, и особенно с Сельвинским. Например: «Молодежь» перекликается с «Нашей биографией» и «Переходниками» Сельвинского. Иногда мы натыкаемся на прямые параллелизмы. Например: «в жарком пальто, купленном в Мостор-ге», а у Сельвинского – «шагаю в печке душного пальто» («Нэп»). Или у Луговского: «хутора подумали, да смылись», у Сельвинского – «цирк подумал, да рухнул» («Казнь Стецюры»). Но было бы неправильно предположить, что это совпадение интонаций свидетельствует о несамостоятельности Луговского как поэта. Это неверно. Луговской поэт школы конструктивизма, – это так. Но едва ли не большее значение имеет то, что Луговской поэт одного с Сельвинским поколен ия, одного социал ьного ряда. Общность форм, методов питается из общности социального содержания. Это те же «переходники», что «не знали отрочества, как у Чарской в книжках». Это то же поколение Луговского:
Товарищи! Погодки – Семеновы, Борзовы, Учетная книжка – девятьсот первый год. Со школьной скамейки мы все мобилизованы На стройку, на службу, на бой, на поход.
Страна Советов сапожными шилами Колола нам умы и тачала на свой лад.
Луговской, конечно, пролетарский поэт по характеру своего творчества, напряженно-революционному, прямолинейно-большевистскому. Поэзия Луговского, поэзия «отчетливого света», раскалывающего мир сегодняшнего дня на два враждебных лагеря.
Ребята, в отчетливом свете
Я видел друзей и врагов, Я славил Октябрьский ветер И крепость своих сапогов.
Поэт геометрии, ветер, вписанный в красноармейски й пятиугол ьн и к, – Луговской кажется порой трудным, сухим, может быть, даже нерадостным. В этой поэзии нет внутренней игры. Нет традиционной забубенности песен о боях и походах. Это не революция «цветных ветров», как у Всеволода Иванова, и какую мы знаем. Такой поэзии аспидного цвета мы не знали. Таким, вероятно, был Кампанелла, мечтавший всю жизнь о «Городе солнца», в суровом рубище монаха у серой тюремной стены. Пусть идет природа по своим путям. Его железный путь весь на мускулах и воле. И Лугов-ской о том же:
Кричите в ночь: Кунице – логово, Оврагам – снег. Мне силы!
«Заведенный глухим нетерпением заводов», Луговской знает одну страсть: страсть силы и воли. Это не та интеллектуальная страсть, что загоралась в Ламеннэ, гневный крик разума, сталкивающегося со злом мира. Это пружина прицелившейся мысли, что выпрямляет человека изнутри, бросая его в одну цель, как камень из пращи.
Но, может быть, мы слишком резко и односторонне очертили поэтический облик Луговского? Его поэзия всегда обращена к нам, как луна, – одной своей стороной. Причем в отличие от планетного спутника Земли – своей холодной стороной. Но ведь есть же и другая – более мягкая и если не интимная, то влажная. Может быть, она в песнях Луговского, новгородских старинных да девичьих побасенках, может быть, она в «Страданьях моих друзей», в ночных виденьях, в путевых скитаниях. Все это дается нам поэтом скупо, сдержанно или слишком олитературенно, как, например, его песни.
Много во всем этом сурового, безжалостно-прямого. Видится во всем этом наше русское суровье, неласковое рядно бедной культуры и крутых нравов. Разорения, войны, обнищание, – все напряжение эпохи перекинулось в поэзию Луговского этой интонацией сухости и
«выжженных нервов». Если разночинная молодежь той социальной струи, что отразилась в творчестве Сельвинского и Багрицкого, еще сохранила свои межклассовые, иногда полуанархические настроения, то Луговские – это кочегары Октября, что не уйдут от топок революции. Это то поколение пооктябрьской интеллигенции, что выросло на рабфаках, в Красной армии, в политпросветах, что делало невидную, кропотливую работу культинструктора.
Я шел незаметно.
Я – длинный и хмурый,
Писал для эстрады ночные халтуры.
Я шел по казармам. Я шел на завод И тихо подталкивал час грозовой.
И только редко даст знать себя отказ от себя, от личности какой-нибудь трещинкой непривычного раздумья.
Во все библиотеки, клубы и сцены
Я дельную молодость нес за бесценок.
Но эта заметка в дневнике, отрывок из письма к другу, фрагмент биографии. Он еще ярче подчеркивает мускулистое изваяние поэта, телесно, всем существом своим сросшегося с революцией. И если права античная легенда, что кентавр Хирон был учителем мудрости Кастора, Ахилла и Полиевкта, то поэзия Луговского, быть может, тоже учит нас суровой мудрости эпохи, логике воли, негнущейся силе, революционной целеустремленности.
ФИЛОСОФИЯ УЛЯЛАЕВЩИНЫ
Илья Сельвинский
Появление эпопеи Ильи Сельвинского «Улялаевщина», бесспорно, событие в нашей литературе. Мы знали до сих пор новую лирику, рожденную революцией, но впервые теперь поэзия в лице Ильи Сельвинского ставит сложнейшие экономические, политические, философские вопросы революции, дает впервые эпос нашей эпохи. В настоящей статье я думаю остановиться только на самом главном и основном, попытаться найти те наблюдательные вершины, откуда открывается наиболее правильная перспектива на это замечательное произведение. Несомненно, что подробный, исчерпывающий, детерминирующий возражения обзор потребовал бы целой книги. А литература об «Улялаевщине» только начинается.
Когда-то Белинский писал: «Признаемся, не без некоторой робости приступаем мы к критическому рассмотрению такой поэмы, как «Евгений Онегин». Здесь вся жизнь, вся душа, вся любовь Пушкина. Оценить такое произведение, значит, оценить самого поэта, во всем объеме его творческой деятельности. Не говоря уже об эстетическом достоинстве «Онегина», эта поэма имеет для нас, русских, огромное историческое и общественное значение».
Я не буду здесь проводить параллели, но одинаковое чувство ответственности возникает в нас при оценке «Улялаевщины». Здесь «жизнь и душа» поэта, здесь «жизнь и душа» нашего времени.
Содержание «Улялаевщины» одновременно и просто и сложно. Просто – по сюжетным контурам, сложно – по многообразию поводов к обнаружению основной темы. Содержание «Улялаев-щины» – это история возникновения и ликвидации крестьянских восстаний на юго-востоке России, история темной, безглазой и жестокой анархии, что сшиблась в уральских степях, среди киргизских барханов с социалистической революцией, скатившейся с севера необоримой силой. Восстание крестьянской вольницы во главе с бывшим казаком Улялаевым (давшим наименование эпопее)
сначала подавляется военной силой, а потом, после замены продразверстки продналогом и введения нэпа, постепенно рассасывается. Подобно тому, как сама революция, распадаясь на отдельные эпизоды и явления, вблизи представлена своей бытовой стороной, якобы скрывая свою социалистическую архитектонику, идейное пролетарское руководство, так и «Улялаевщина» при близоруком, поверхностном рассмотрении может оставить нераскрытым свой внутренний идеологический и тематический стержень. Это может произойти еще и потому, что первое впечатление, оставляемое эпопеей, создается ее «фактурой». С огромной внутренней напряженностью, с необыкновенной страстью становятся перед вами образы эпопеи.
Где же ее движущая сила? В чем смысл энергетического заряда, безудержно расточаемого автором, заряда, то сжатого в напряженном до предела облике завода:
