Жизнь моя, товарищи, питается работой. Дайте мне дело пожестче и бессонней, Что-нибудь кроме душевных абортов Мужское дело, четкого фасона.
Честное слово, кругом весна, Мозг работает, тело годно.
– Шестнадцать часов для труда, восемь для сна,
Ноль – свободных.
Владимир Луговской – это гвардия конструктивизма. Он самый ортодоксальный и самый последовательный, он более четкий кон-
структивист, чем сам Сельвинский. Поэтика Луговского – это показательная выставка образцов, литературных приемов конструктивизма. Локальный принцип, емкость, лаконичность эпитетов, смыслообусловленный ритм, – легче всего это изучать именно по Луговскому. В четырехборье принципов конструктивизма Лугов-ской, как лирик, уступит только в одном – в развертывании сюжета. Поэтика Луговского – прямое продолжение геометрической линии его поэзии. Это тоже «мужское дело, четкого фасона». Энергия поэтического выражения ведома Луговскому в том качестве оформляемого, целеустремленного дела, в каком видится ему весь день сегодняшний, эпоха социалистического конструктивизма. Для Лу-говского логика целеустремленной работы, жесткие законы всей его мироустановки последовательно распространяются и на мир стиха, на всю поэтическую аппаратуру. Рационалистические принципы конструктивизма никогда не покажутся для него стеснительными или внешне обязывающими. Это его поэтическая среда. Это форма его мышления. Поэтический образ у Луговского так же четок и прямолинеен. Он сосредоточивает ваше внимание. Он всегда где-то рядом с темой, не уводит в сторону, до него рукой подать, как до сабли, что висит над диваном в доме у Луговского. Система поэтических приемов Луговского – это именно система целеустремленности, свойственная стилю конструктивизма, в противоположность системе целесообразности, свойственной реализму. На окружающую действительность Луговской хочет смотреть немигающим глазом солдата, стоящего на посту.
Дыши чистотой и молодостью, Смотри, не смежая ресниц, Как солнце серпом и молотом Выходит на гребень крыш.
Так солнце у Луговского наделяется советскими эмблемами. Вся природа, весь мир локализуется в образе основной темы:
Мир гудит, как парад у мавзолея, Тучи идут, как толпа к Моссовету – Это комсомолки косынками алеют, Это я слышу московский ветер.
Сосредоточивающую поэтику Луговского вбираешь не сразу. Она кажется слишком спрессованной, а потому суховатой. Кислород, уплотненный до беспокойной резкости озона. Но сопоставьте это с какими-нибудь строками, оборудованными традиционной пафосной поэтической арматурой, и их украшения вам покажутся сделанными из фольги. Вот, например, та же тема у Жарова – Октябрь....
Забилось сердце горячей,
И закружились мысли жарким роем... Пусть небо густо облаками кроет, – В глазах – огни,
В глазах – игра лучей.
«Жаркий рой мыслей» – это от Апухтина, «игра лучей» – это от Анненского, «огни глаз» – это от Ратгауза. По существу же – все это откровенно иллюминированное представление Октября.
Тема работает у Луговского всегда два или несколько раз: как сюжет, как информация и через оформление материала, через систему собственно поэтических интонаций. Но разбор этого положения в данном случае является для нас специальной темой. Примеров по поводу развертывания Луговским локального принципа мы найдем у последнего сколько угодно: «Хуло», «Поезд», «Продотряд» и др. «Рыжие фонари, крапленые козыри» – пример локальной ритмики. Луговской линейно последователен в своих приемах. И традиционная луна конструктивистов, неизбежный пример отныне для школьной поэтики, может быть по праву носима Луговским, как жетон в петлице.
И луна закачалась, как спасательный круг, Для всех утопающих в море лирики.
Монизм приемов, характеризующий конструктивистскую поэтику, может быть понят и оценен прежде всего как реа кция п роти в растрепа н н ых п ри н ци пов, оставленных поэзии в наследство футуризмом и до недавних лет оказывавших еще формирующее влияние. Поэтическая реакция против футуризма пошла по двум линиям: назад к акмеизму и вперед – к конструктивизму. С одной стороны, началась реставрация старинной и исконной
поэтической певучести, борьба за право на поэтическую позу, за поэтические котурны. Эта струя выходит на поверхность в самых разнообразных личинах, от революционной романтики до гитарного интерьера, и от традиционных голубых поэтизмов до гумилевствую-щих эпигонов. Прозрачный акмеистический воздух движет и гордый корабль Багрицкого, и надувает паруса Светлова, шевелит Жарова, гудит в мансарде Пастернака. Но он же, этот дух акмеизма, надувает десятки мелких пузыриков мещанского болота и пускает воздушные шарлиеры имени Гумилева, играющие свободным полетом нетрудных чувств и необязательных мыслей, воздушные шары а-ля Тарлов-ский. В этой линии есть своя положительная и есть отрицательная стороны. Здесь есть здоровая реакция против огрубляющего штукарства футуристов, дешевого лефовского фельетонизма, пустого агитачества. Но несомненно тяга к поэтизмам, как к таковым (что мы называли акмеистической линией в широком смысле), имеет в себе какие-то элементы косности, элементы статического консервативного мироощущения. Вот почему если эта линия налево смы кается с революцией, то направо она уходит в мещанские социал ьн ые слои, мещанские, в самом дурно пахнущем его значении. Поэзии нужен высокий голос –
Нерасторопна черепаха лира Едва-едва беспалая ползет.
Может быть, поэзии нужна эта смесь: тревоги и забвения, чтобы голос петуха мешался с голосом соловья, чтоб «женский плач мешался с пением муз». Может быть, она вправе потребовать, как Мандельштам, чтобы мы снимали обувь у ее врат и волосы подвязывали ремешком, как Максимилиан Волошин. Я сказал «может быть» потому, что для меня также ясно, что новая лирика (а лирика сейчас нужна), новая лирика не может не быть внутренне революционной, байронической, ищущей, динамической по своей природе. Я понимаю те причины, что заставляют нашу современную поэзию одним своим флангом отходить на позиции акмеизма. Я не удивляюсь, почему даже Жаров заговаривает об учебе у Гумилева. Если хотите, это факт положительный. Фронт передвинулся. Но я понимаю также, что, несмотря на все выигрышные стороны этого движения, это все-таки передышка, это все-таки отступление, хотя бы и под прикрытие «вечных принципов поэзии». Но я также вижу одновременно проис-
ходящий другой процесс. Во главе его идет Сельвинский. Это линия поэтической экспансии, наступления, переобновления старых форм, давления смыслом на поэзию изнутри. Отсюда раздавание ее, развертывание ее в эпос, отсюда ее новый пульсирующий такт вместо классических размеров, отсюда ее иногда крутая спрессованность. Как и в раннем футуризме, оскорблявшем эстетическое сознание междометиями, малоосмысленным шумно-гласием, так конструктивизм иногда, напротив, теснит эстетическое сознание своей линейной логичностью, империализмом смысл а . Интересно, что Маяковский последних лет явственно эволюционирует в сторону конструктивизма. Его новые темы, господство смыслового задания (в противоположность раннему футуристическому периоду его творчества) оказывают рационализирующее влияние и на его поэтику. Так, разговорные места «Хорошо» часто прямо совпадают в интонациях с «Улялаевщиной». Даже ритмика Маяковского отразила это влияние: пионерский марш в «Ленине» написан тактовым стихом Сельвинского. Примеры эти легко умножить. Конструктивистская поэтика находит себе все большее место в творчестве Безыменского. Безыменский и Маяковский снова сближаются. И на этот раз не на платформе футуристической инверсии, а на основе конструктивистской поэтики.
Эти две поэтические линии акмеизма и конструктивизма, совпадающие в своих конечных устремлениях с какими-то общими «категориями поэзии» – чувства и смысла, созерцания и действия, рефлексии и экспрессии, – эти линии, взятые раздельно, редко определяют какого-либо большого поэта целиком. Если мы говорим о школах, то больше о тенденции, о голосах большинства, о явлении стиля в широком социологическом смысле. Поэтические приемы раннего Маяковского не исчерпываются только их размагничиванием эстетики, как приемы Пастернака, не ограничены в пределах семантического ассонанса и центробежного сознания. Как Багрицкий только пользуется попутным ветром акмеизма, плывя в другом направлении (конструктивизма), так Сельвинский, раскрываясь, вбирает в себя и жадно переплавляет («Записки поэта») равно и философский камень символизма, и серебряные руды акмеизма.
