Итак, начинается песня о ветре,
О ветре, обутом в солдатские гетры,
О гетрах, идущих дорогой войны, О войнах, которым стихи не нужны.
Линейность, ветровой сквозняк, и вот уже начинаешь слышать своеобразную интонацию поэзии Луговского, начинаешь добираться до ее материковых пород. Луговской, несомненно, своеобразный поэт. Есенин, Багрицкий или Мандельштам – традиционны в своей поэтической позе, в этой мягкой гордости своей «высокой болезнью». «Бестолковое овечье тепло» поэзии – разве не в нем обаяние ее? Нет его у Луговского. Холодной, налитой напряженностью веет от его стихов. Были у нас всякие в инсектариуме русской поэзии: черные крылья Блока, пятнистые махаоны, как Бальмонт и Северянин. А вот такого, как Луговской, графитовых тонов – не было. Гранитная бабочка. Это – лирика без интимности. Радость без смеха и горе без слез. Нетрадиционна и трудна лирика Луговского. Какую-то суровость, даже больше – костлявость угадываешь за ней. Странное дело, но у Луговского почти совсем не встретите иронии. Одна
тема владеет поэтом, – говорит ли он о молодежи, о весне, о друзьях, о путешествиях, – какая-то траурная и холодная тень лежит на всем. Эта тема – Гражданская вой на. Напряжение войны, страшная память боя, что заставляет солдата уже спустя много лет выкрикивать во сне слова команды или внезапно погружаться в железное раздумье в веселом кругу семьи и друзей.
Завтра – неизвестная страна.
Завтра – это страх и напряжение, Толп ли непомерное движение, Свист ли пролетающих гранат.
Даже сама природа полна каких-то незатухающих орудийных гулов. Даже весна, «время любви и соловьев», Луговскому видится как военная диверсия:
Тем временем весна, пальбу раздув, Эскадры льдин топила под Москвой. В пятиугольном бешеном саду Стучали сучья, как штыки конвоя. Пропеллер ветра небо искрошил И тучи танков в наступленье вынес.
Революция породила разных людей. Если поверху она прошла и заблистала сполохами («Сполохи» – называлась первая книжка стихов Луговского) социалистических идей, то понизу она прошла волной холода, она сопровождалась распадом старых бытовых гнезд, кочевьем неглубоких навыков и недолгой культуры. Луговской принадлежит к тем людям, которых взбодрил и закалил суровый климат революционной эпохи. Это не блоковское, скифское начало, шерстяная спина революции, что нащупали у нас евразийские слепцы. Закал Луговского – явление совершенно другого идейного и социального ряда. Мне кажется, что у Луговского даже случайно никогда не мог бы вырваться самодовольный вздох Уткина: «Мне за былую муку покой теперь хорош (прострелянную руку сильнее бережешь)». Какая бы муха ни укусила Луговского, – он не написал бы такое стихотворение, как «Магдалина» Жарова. Напротив, инстинктивное чувство величайшей напряженности нашей эпохи, подсознательная инерция грядущих революционных схваток никогда
не покидает Луговского. Оно не плакатно-декоративное, это чувство, как у Маяковского, не романтично, как у Светлова или Багрицкого, не вписано, как дежурная тема у Жарова, – оно является мироощущением поэта, его неотступной и, если хотите, нерадостной думой. Луговскому все кажется, что все, что он делает сейчас, это все ненастоящее или временное:
И ждал – и дождусь, когда вздуется бровь, Засвищет по жилам декретная кровь, И двинет земля на привычных плечах Законом событий предписанный час.
Если Безыменский – поэт классовой, революционной непримиримости, если Сельвинский – поэт революционной мысли, то Луговской – поэт револ юцион ной вол и. Луговской – поэт напряженного мускул ьного жеста. Еще только у одного человека была такая поэтическая интонация. Этот человек был врагом революции – Гумилев. Нет более далеких людей по своему стремлению и литературной манере, нежели Гумилев и Луговской, и, вместе с тем, у них обоих ощущаешь этот жесткий мускул, эту несколько непривычную для нас британскую сухопарость, нерусскую колючесть целеустремленности. Но было бы, конечно, неверным числить Лугов-ского только в воинских поэтических списках и не видеть его другой весьма своеобразной, очень новой и как нельзя более нужной линии. Поэзия Луговского – это поэзия доппи нга, поэзия бодрости, тренажа, четкости.
Что такое доппинг? Это мускулы полированные, как рояль, резонирующие внутренними струнами, это пионерское «всегда готов», это бодрость веры и здоровья. Это напряжение всех сил, плюс еще что-то от артистизма и игры, делающей самую напряженность легкой. Когда победитель в беге разрывает грудью ленточку, он бросает еще улыбку своим друзьям на трибуне. И эта улыбка есть доппинг. Когда вы после утреннего душа, затянув ремень на брюках, спрыгиваете затем на пол с таким чувством, что готовы завоевать весь мир, это ощущение и есть доппинг.
Поэзия Луговского есть поэзия советского доппинга, поэзия великого доппинга рабочего класса в эпоху социалистического строител ьства. Переключение революции с Запорожской
сечи на запорожскую гидростанцию Луговской услышал, как приказ о перестраивании армии под боем, переформировании воинских частей в трудармию. Мне кажется, что, озирая страну, путешествуя с жадными и здоровыми комсомольцами (и непременно «в удобных трусах») по древней Дарьяльской дороге, видится Луговскому широкая панорама социалистической стройки, точно какой-то огромный субботник. Именно субботник, что поднял миллионы людей единым, заведенным, как часы, напряжением воли на труд длинный, неласковый, но нужный. И если загрустит походная душа Багрицкого – «от черного хлеба и верной жены, мы бледною немочью заражены», то Луговской не оглянется, не обернется по сторонам. Механизм трудовых жестов проходит сквозь поэтический облик Луговского пулеметной лентой. Мысли друг другу в затылок летят одна за другой в намеченную точку.
И своеобразный, редкий в русской лирике образ поэта восстает перед вами, сухопарый образ старателя с приисков бол ьшевизма. Вы понимаете, что этот человек может дать себе задание «не плакать, не хныкать, не ныть, не бояться, но челюсти стиснуть до боли, но кровью печатать в сердцах прокламации сухой человеческой воли». Вы понимаете, что тот, кто «крепко решил задыхаться и лезть», лезет «как можно выше». Вы понимаете, что он действительно станет на стройке, «как техник и жмот, трясясь над кривыми продукции». Вы понимаете, что если и он «сдохнет», то другие такие найдутся. Почему? Да потому, что он
...заводит себя
Глухим нетерпеньем заводов.
К нему в обработку идут горюны, – Народец от скуки зловещий.
Он делает длинное дело страны, Он делает нужные вещи.
Вот почему ноты неприязни, солдатского презрения к штатскому, к «шляпе» часто услышишь у Луговского, к тем, кто «поглощает наплывы экрана, мечтая о пальмовом береге», даже к тем, кто слишком много рефлексирует, кто «рассуждает». У Луговского
Интеллигенция сидела по углам, Ругая Мейерхольда.
И у каждого «был перекошен рот на водку, шпроты и гуся с картофелем». У Луговского нет проблемы взаимоотношений интеллигенции и революции. Напротив, поэма «Сибирь» Луговского является в этом смысле антитезисом «Пушторга» Сельвинского. И если у Полуярова («Пушторг») «лоб исключительного счастья», то Нечаев («Сибирь») не больше, как «последыш хорошей семьи», удивлявший кузин «тренировкой мышц». Да где она, эта «хорошая семья» интеллигенции? Ее отпрыск у Луговского только тыловая загогулина, крыса Чучундра, мечтающая перебежать пятно лунного луча. Если Полуяров, это «царство нервных и звезд», «сын чаадаевского томления», то Нечаев только «сытый спортсмен», мелко беспокоящийся о «возможности любить и любоваться Россией». Нет таких проблем у Луговского, как столкновение мысли и бытия, общего и единичного, коллектива и личности. Мир Луговского – это мир Шопенгауэра от оптимизма, мир, ка к воля и распоряжен ие.
Поэт, однако, не чужд усложненных форм, но он чуждается форм, влекущих к усложнению. И не социально, или даже политически, Лу-говской не приемлет специфических интеллигентских проблем, а по чувству военного недоверия, по сопротивлению воли. Что хочет делать Луговской? Может быть, вещи, а не идеи? Зубные щетки, а не начинку для черепов. Может быть, в такой формулировке поэзия Лугов-ского приобретает слишком жесткие, слишком деляческие контуры. Это не так на самом деле. Но, несомненно, эпоха оборудования новой культуры (инвентарем в широком смысле) нашла в поэзии Луговского своего талантливого певца. Луговской – это доппинг советских буден, это новый рыцарь ордена физкультуры.
