Каков, по слову Плеханова, социологический эквивалент такому литературному явлению, как Вера Инбер? Мы скажем, что здесь нашел себе выражение тот слой технической интеллигенции, который не связан неразрывно с буржуазным режимом и который хорошо может уложиться и в революции. По своему мироощущению этот социальный слой впитал в себя лучшие западнические культурные традиции, хотя и сохранил в иных случаях свое культурное обосо-бленчество. Вера Инбер, кроме того, как писательница отражает собою также и явления, все чаще и чаще встречающиеся на Западе. Влияние газеты, всего современного урбанистического стиля создает таких людей, свободно передвигающихся от лирики к очерку и от художественного рассказа – к журналистике. Конструктивизм, кроме того, оказал крупнейшее влияние на все творчество Веры Инбер (напр., «Васька Свист в переплете» написан под прямым влиянием Сельвинского). Он укрепил ее поэтику, он явился теми новыми рельсами, подъездным путем к современности, которые помогли Вере Инбер уразуметь и величайшую тему эпохи – социалистическую революцию.

Через пятнадцать лет после своих первых поэтических опытов, осененных шумом каштанов над Сеной и карнавалами великого города, Вера Инбер снова встретила Париж. Но...

Уж своею Францию Не зову в тоске...

Но те же большие бульвары, та же тихая католическая гостиница. За плечами книги, думы, за плечами полтора десятилетия жизни, и какого десятилетия.

Иным глянул на нее этот город. Она увидела лихорадочное послевоенное капиталистическое переобновление Европы. Вера Инбер увидела какой-то новый металлический стиль жизни, более торопливый и жесткий. Так открыла она... Америку в Париже. Она услышала прекрасную музыку человеческого конструктивизма, победы человека над природой, но она также увидела, что этот «стиль», что идет из Америки, грозит отнять у людей их последнее тепло. Она поняла также, что есть иной конструктивизм жизни, есть иное ее переустройство, по иным планам, не отдающим человека в плен машинам. По этим иным планам строят жизнь только здесь у нас, чтобы сделать ее теплой и улыбчивой для всех.

1929

¹ До революции вышли книги стихов «Печальное вино», «Горькая услада», затем «Бренные слова». После революции книги стихов «Цель путь», «Сыну, которого нет», рассказов «Уравнение с одним неизвестным» и «Ловец комет», роман «Место под солнцем».

ПЕРЕХОДНИК

Об Эдуарде Багрицком

Сказать о Багрицком, что он романтик, это еще почти ничего не сказать о нем или сказать долю истины. Но «если не по звездам, по сердцебиению полночь узнаешь, идущую мимо»... Багрицкий прежде всего – поэт, и поэт истинный. Его узнаешь не по знакомой поэтической иллюминации; многое в ней от «нарочно». Багрицкий иногда кажется немного старомодным со своим исконным романтическим реквизитом поэзии, с этим певучим амфибрахием – складным, журчащим размером, – с этими соловьями, с этой средневековой совой романтики, слетевшей «с пожелтевших страниц Вальтер Скотта», с охотничьих гравюр Дюрера или Ходовецкого. Не в этом «романтика» Багрицкого. Эта романтика отменно литературна и традиционна.

Багрицкого узнаешь по «сердцебиению». Узнаешь поэта по какому-то безотчетному беспокойству, по радостному стону, вырывающемуся из груди, стону невыносимой жадности жизни, крику праздничной чувственности. В нем есть что-то «вечно поэтическое», какое-то беспокойное напряжение физиологического корневища поэзии. Откуда беспокойство это? Только ли оно от этого романтического корня? Почему безотчетно оно? Не услышим ли мы здесь социальный резонанс поэтического пульса Багрицкого.

У Багрицкого есть одно стихотворение – «Бессонница». Ночью разражается буря. Одинокий дом, где живет поэт, снимается с места; «сруб вылетает, бревенчатые стены ночь озирают горячим глазом», «следом, привязанные к дому, упираясь, тащатся собаки». Дом летит, разбивая камни, пни подгибая, летит по оврагам и скатам крыша с откинутою назад трубою, «так что дым кнутом языкатым хлещет по стволам и по хвойному прибою»... «Дом пролетает тропой недоброй», и вдруг... останавливается.

Милая, где же мы?

– Дома, под Москвою,

Десять минут ходьбы от вокзала...

Образ этого дома, пролетающего сквозь яростные битвы со всем своим домашним интерьером, с собаками, с птицами, песнями и стихами, является как бы образом, суммирующим пути и перепутья Багрицкого. Он тоже прошел «тропами недобрыми», гетевский «Лесной царь», царь песен и птиц, он прошел огонь и громы Гражданской войны, и сабля, откинутая назад, «хвостом языкатым» хлестала по бокам его доброго коня. Кругом кипела эпоха, и он был вместе с ней, на передовой линии огня в буденновке и с походной сумкой.

А в походной сумке – Спички и табак, Тихонов, Сельвинский, Пастернак...

Может быть, и не эти поэты лежали тогда в сумке Багрицкого. «Сабля да книга – чего еще?» За плечами Багрицкого был какой-то иной багаж, а не планы и карты революции. Но основное соотношение было сохранено.

Над поколением Багрицкого эпоха сверкнула саблей. Гигантские, десятилетиями сдерживаемые, социальные силы нашли себе выход на историческую поверхность в «ревущих стихиях» революции. Массовость революции, ошеломляющий дым великих социальных передвижений, крестьянская толповидность ее, скифская отчаянность степных раздолий – все это ударило по поэтическому воображению, по чувствам. Все это дало стихийному, сексуальному напряжению поэзии Багрицкого широчайший социальный резонанс. Личное уложилось в симметрии с внешним, с общественным. Поэтическая страсть опрокинулась в страсть эпохи. Но внутреннего контакта, контакта по разуму, по организационному конструктивному духу революции не произошло. Срослось мясо, но не срослись кости. Не в том дело, что в сумке Багрицкого лежат любимые поэты, а не «Азбука коммунизма», а в том, что у Багрицкого иной культурный багаж, иное культурное мироощущение.

Мир Багрицкого, его дом, который он пронес сквозь революцию, это пригородный крестьянский дом. Внешне, по фасаду, по старинной архитектуре Бернса или Гуда он глядит иначе, и такое заключение может показаться несколько неожиданным, но по существу оно верно. Потом мы разберемся в литературной

генеалогии Багрицкого. Сейчас мы скажем, что идеологическое хозяйство Багрицкого по внутреннему двигательному заряду своему, по темпу больше отвечает жизненному кругообороту крестьянского двора. Несмотря на внешнюю стихийность, взлет, подвижность, – оно внутренне идеалистично и созерца-тел ьно. Глаголы революции всегда в повелительном наклонении; глаголы высказывания Багрицкого – в сослагательном наклонении. Зрячесть, рационалистичность, костистость пролетарской революции – это все внутренне, по культурному существу трудно усвояемо Багрицким. Для Багрицкого стихии революции – это прикладная логика стихий природы, биологическую красоту которых, силу и страсть он чувствует, как никто.

Именно такое «крестьянское» сознание находит «умственное» оправдание своему распластыванию в природе. В связанности, в обусловленности трудовых процессов стихиями оно находит некую гармонию, заложенную в «ходе вещей». Такова философия «естественного договора» между сознанием и бытием, философия естественного права и растительной этики. Разве не под одной соломенной крышей витают тени Жан-Жака Руссо, Льва Толстого или наших народников?

И перед ним, зеленый снизу, Голубой и синий сверху, Мир встает огромной птицей, Свищет, щелкает, звенит.

И перед ним, перед Багрицким, мир встает «голубой сверху», и в его птичьей невнятной болтовне он хочет услышать слово-ключ, слово-разгадку гремящему хаосу человеческого мира.

На заднем дворе дома Багрицкого мы, может быть, не найдем ни крестьянской сохи, ни всей унылой незатейливой деревенской снасти хлебаря-зернолова. Багрицкий – бродяга и кочевник. Но мы найдем малоподвижную, что-то знающую для себя и про себя растительную философию. Собственно, что это такое за «что-то»? Что это за свое особое знание? Было бы непониманием дела спрашивать у Багрицкого точной формулировки. Может быть, он скажет, что хочет мыслить своей правдой, правдой поэта, но ведь это будет только псевдонимом внутреннего упирательства напору идеологии, чужой мысли, обязывающему умственно-организационному выводу. Консерватизм и недоверчивость к «машинообразной» ра-