боте ума – это тоже наша русская наследственная вековечная болезнь, Гамлетова мука идеализма русской интеллигенции.
– Я подписал договор с дьяволом, – писал Строганову предтеча нашей революционной эмиграции XIX века В. Печерин в дни июльской революции во Франции, – дьявол этот – мысль.
А через три четверти столетия, уже в дни Октябрьской революции, Блок скажет Горькому:
– Если бы мы могли совершенно перестать думать хоть на десять лет. Мозг, мозг... Это ненадежный орган – он уродливо велик, уродливо развит.
Багрицкий инстинктивно боится подписать договор с «дьяволом революции», с ее мыслью, с ее идеологией, с «разумом эпохи», ибо растительным нутром своим не верит в голый, сталевидный мозг – ненадежный орган человечества.
Как-то мы с Сельвинским поехали навестить Багрицкого в Кунцево, в его «доме под Москвою, десять минут ходьбы от вокзала...». Багрицкий встретил нас на пороге в высоких, выше колен, охотничьих сапогах, клетчатой бумазейной блузе, заправленной за пояс. Здесь среди своих птиц, которые в маленьких клетках, точно лесные буи, плавали под потолком, среди егозливых собак, тершихся об ноги, всей своей сутуловатой высокой фигурой охотника и корчмаря муз Багрицкий показался мне лесным объездчиком и соглядатаем природы. Стояла ранняя весна. Мы вышли посидеть на каком-то срубе. Бледное тепловатое солнце не могло еще дать краски серой, как рядно, природе. «Идеологический разговор» как-то не клеился. Мы тоже не хотели втеснить какую-либо «умственность». Багрицкий вскинул голову. В этой спущенной на лоб низкой шапке серых, густо перевитых неяркой сединой волос, когда он быстро взглянет на вас из-под бровей, он делается чем-то похожим на филина. Может быть, и сейчас его иная, ночная дума или песня взмахнула крылом поверх дневного сознания.
Ты мимо окна пролетела совой.
Ты вызвала криком меня за ворота.
Багрицкий прочел нам свою «Думу про Опанаса». Тогда, в его чтении, я как-то по-новому почувствовал за простым несложным сти-
хом поэмы не только муку и силу изливающей себя жизни, но и нотки какого-то душевного бездорожья, чувства трагической судьбы.
Опанасе, наша доля
Туманом повита...
Багрицкий помолчал, снова сел, потыкал палкой хлюпающую мокрую землю да сказал:
– Это еще не все. Теперь я вам прочту эпилог «Думы». Это, знаете, так...
И Багрицкий как-то виновато, неловко улыбнулся, точно извиняясь за то, что сделал какую-то идеологическую концовку, какой-то вывод, точно он карандашом подрисовал природу.
И вместе с тем Багрицкий пришел к конструктивизму. В чем смысл этого внутреннего сдвига? Как могло случиться, что «стихийник» Багрицкий и «рационалист» Сельвинский подали друг другу руки для какого-то общего культурного дела. Ведь по существу Багрицкий именно на «перевале», на переходе революции? Этот факт по смыслу своему гораздо более значителен, чем он кажется на первый взгляд. Литературная судьба Багрицкого, если хотите, является символом социальной судьбы Багрицких. Творчество Багрицкого, по всей своей мироустановке и настроениям соответствует душевной природе классового промежуточника, переходника и разночинца революции. Как могло случиться, что одесский ковбой стал «мужиковствующим» выразителем этих социальных слоев? Здесь мы столкнемся с явлением весьма мало изученным, но игравшим и играющим крупнейшую роль в ходе формирования новой психологии, нового революционного мироощущения, в росте новой культуры. Я говорю обо всем, что можно назвать переходным, промежуточным, двусторонним. Может быть, численно промежуточные социальные слои и не так велики, но переходническая, разночинная психология имеет у нас гораздо более широкое и могущественное место, нежели мы это думаем. Делатель-ное, выпрямляющее, ведущее начало революции, коммунистической мысли в условиях советского режима оказывает сильнейшее влияние на все социальные слои. Вместе с тем чудовищное крестьянское наследство наше продолжает давить на сознание со всей инерцией старой идеалистической русской культуры. В жизни мы найдем тысячи комбинаций взаимоотношений и сосуществований этих двух начал,
бесконечное разнообразие индивидуальностей. Но есть социальный слой, где противоречие идеологии и песни, города и деревни, «машины и волка» находят себе преимущественное, трагическое, принципиальное выражение. Классовые осколки, выходцы из мелкобуржуазной среды, новая интеллигенция – все эти социальные прослойки особенно напряженно, всем существом своим переживают пришествие новой культуры. Здесь мы найдем целые гаммы настроений (адекватных культурно-социальной роли) от пейзажно-созерцательных до гудяще-индустриальных. Но все они будут выражать один и тот же процесс переваривания, усвоения новой социалистической культуры, грядущей судить дела наши огнем мысли и мечом машины.
Если Сельвинский целиком и весь с таранящей волей разума эпохи, если он интеллектуально вооружен с головы до ног, то вооружение Багрицкого не действительней, нежели рыцарские доспехи старинной романтики, ибо он подошел к эпохе только сердцем, а не со стороны ее конструктивного конца. За мужествен н ым полнокровием природочувствования Багрицкого мы увидим шаткую и неуверенную социальную изнанку. Здесь срывается его голос. Социально одиноким вдруг почувствует себя переходник революции, тоскливо обернется вокруг, точно после пышных пиршеств природы, когда «раскиданы звери, распахнуты воды», захочет он вдруг ощутить теплое пожатие человеческой руки, класса-друга, класса-товарища... Ведь и он, переходник, бился под знаменами революции. «Бессмертной полынью» напоены его молодые годы, «испытаны копытом и камнем». А теперь, в час раздумья и сомненья, ему вдруг кажется, что...
Мы – ржавые листья На ржавых дубах... Чуть ветер, Чуть север – И мы облетаем.
Он чувствует себя спелым и полным сил. Но куда, зачем? Кто поймет и оценит это, кто захочет обнять его, как своего близкого:
Как спелые звезды, летим наугад...
Над нами гремят трубачи молодые, Над нами восходят созвездья чужие, Над нами чужие знамена шумят...
Разве не об этом переходнике писал Сельвинский («Наша биография»): «Все что-то знали, все были тверды, а мы глотали и то, и это и не умели заплатывать дыр». Да, это они, переходники, «рванулись в дым, по степям, по сизым, стихийной верой своей истекать». И Сель-винский восклицает:
И если бы этой вере наука
Взамен утопических корневищ.
Багрицкому чудится, что они «бездомной стужей уют раздувают», устилая собою путь «колеснице истории». Разве не о тех же говорит Сельвинский, о переходниках, о тех, что «летели наугад»:
Какими же зубами удержать свою ругань...
Как вам втемяшить, что в гражданский угар Мы мыкались в поисках неведомого друга, Геометрически видя врага.
Там, где у Сельвинского «ругань», у Багрицкого «горечь полыни на губах», обида за себя и за своих против тех, кто, по слову Сель-винского:
Говорили о нас: «это – авантюристы, Революционная чернь. Шпана»...
Это забота об одних и тех же, о разночинцах революции; о праве на свой угол в жизни, в революции, в новом социалистическом доме тех, кто не только «стопроцентен», чистокровен. Это забота о тех, которые тоже «хотят любить свою республику». Здесь различие в формулировках идет не только от разницы темпераментов, а и потому, что Сельвинский и Багрицкий к одной и той же проблеме подошли с двух разных концов. Багрицкий, по-бродяжьи не уверен и недружен с идеологией. Он, стыдясь, прикрывает ее слегка иронической пастелью, этими «звездами, трубачами», этими старыми, но милыми ему одеждами Мусагета. Но внутренне, по настроению он гораздо более беззащитен: «Чуть ветер, чуть север – и он облетает...» Он гораздо более нуждается в социальном тепле, в общественной поддержке и внимании. Наивно было бы думать, что тут все дело в близкой товарищеской или литературной среде, в зависимости от влияния кото-
рой барометр Багрицкого будет показывать ясно или пасмурно. Разве идеологические «уклоны» Багрицкого балансируются «близкими», одной «литературной общественностью»? Ба гри цки й – человек длинного коромысла. Дело – в дальнем, дело в глубоком, дело в соотношении переходника и советской общественности, в «климате» новой культуры в целом. Творчество Багрицкого чутко отражает именно эти процессы. Выбитый эпохой из своего социального гнезда, переходник уже не может остановиться. Он чувствует себя «веткой Палестины», изгоем мира, гонимым ветрами. И в новой обстановке буден и труда, от «черного хлеба и верной жены» в сердце его закрадывается беспокойная тоскливость и сомненье.
