Жесткая, крутая техника поэтического конструктивизма Сельвин-ского распирается необычайным жизненным приливом, какой-то жадностью, художественной всеядностью, силой эпического охвата.

После всех пережитых нами прекрасных, диких и голодных дней, дней полных борьбы, холода, нищеты и победы – этот почти вопль радости и простого самоутверждения жизни, который идет от всего творчества Сельвинского, находит к нам короткий путь.

А у меня понимаешь ты шанец жить

Как петух недорезанный сердце колотит.

(«Вор»)

Плеханов (в «Основных вопросах марксизма») в объяснение расцвета буржуазной романтики цитирует Шено (в Les Chefs Ecole Paris).

«В литературе и искусстве, – пишет Шено, – совершился кризис, подобный тому, который произошел в нравах после террора, настоящая оргия чувств. Люди пережили чувство страха, потом страх этот прошел, и они предались наслаждению жить». Плеханов сопоставляет это далее с волной мутной декадентской эротики, после разгрома русской революции 1905 года.

Этот пример может служить контрастом того прилива жизненной энергии, которую принес пролетариат России после своей победы. Эта энергия, полная здорового самоутверждения, идет, однако, не вниз, во всякие «стихии» пола и мистического возбуждения, а наверх, на яркий свет солнца, интеллектуальной ясности, тренажа, техники, конструктивизма.

Сельвинский ближе всего восчувствовал именно «алгебру революции».

На алгебраических дрожжах марксизма растут и «Переходники» Сельвинского. По своим настроениям это стихотворение очень характерно для Сельвинского.

ПЕРЕХОДНИКИ

Мы – студенты: ломоть арбуза, Под мышкой в трубку «Бухарин». В десять нас расплывают ВУЗ'ы По площадям и бульварам.

И нашего горла боевой огул Раскатывается по свету.

Откуда они? Они побывали в пушечном жерле, об этом говорит поэт.

И чмякают врубленные на фронтах Ранений гнойные топи,

И пляска наших обликов желтых

Мерещится белой Европе.

Боятся: уж то-то нагонят свиста, Когда за рубеж понаедут От голода легкие, от чумы быстрые Волжские людоеды.

Но нет ни гунн от Чукоти до Нарвы,

Не полудикий олух –

Вашей культуры могильщицкий варвар –

Статистик и социолог.

Мы знаем язык объективных условий

Мы видим итог концентраций, Мы взвесили, сколько галлонов крови Нам придется истратить;

Мы скажем с точностью до единицы

День и место восстаний

И сколько процентов присоединится

И сколько процентов отстанет;

И где будет первый рабочий митинг В оплывах багровой гущи, Потому что Европа ходом событий

У нас на счету текущем.

Муштруйте же буршей прыгать на лошадь, Из пушки, как бомбу, тиф врыть;

А мы с хитрецой потираем ладоши –

Нам плевать – у нас цифры!

Были переходники и другие ребята:

Сашка Лошадиных – матрос с броненосца:

Сиськи в сетке, маузер, клеш Прет энергия пачками – в россыпь Даешь.

(«Улялаевщина», 1 гл.)

Творчество Сельвинского рождено революцией. Темы его лучших вещей: «Улялаевщина», «Казнь Стецюры», «Двадцатилетние», «НЭП», «История одной лисицы» и т. д., взяты из современной революционной действительности.

И здесь всего лучше, художественно правдивее Сельвинскому удаются – разночинцы революции. Это поколение «деклассированных», взрощенных Октябрем.

Творчество Сельвинского по всем своим настроениям и тематической интерпретации ближе всего соответствует именно этому порядку чувств и идей революционного разночинца.

Среди многочисленных межклассовых слоев действие революционной обстановки с ее неизбежным «хаосом», бытовым половодием, сменой всяческих «устоев», сказалась по-разному. Здесь уже в первые годы сформировались два типа.

Первый – шибер военного коммунизма, Веньямин новой буржуазии, тот «деляга», снимающий на ходу подметки, о котором метко сказал Н. Бухарин, что ему принципиально чужды всякие идеологии и культура.

Это те строители «Третьей России» (А. Ветлугин), «молодые люди в бухарских шапочках», эмбрионы будущих Фордов, взрощенных на бульоне НЭПа, которые мерещатся эмигрантам, как колонизаторы на развалинах сверженных Советов.

Но революция (и с каждым годом все больше и глубже) оказывает и иное влияние. Не только среди рабочих, но и в среде других классов и общественных прослойках, Октябрь свою строительную волю вправляет в умонастроения своеобразного «советского американизма».

Этот «американизм», однако, совершенно иного сорта, нежели деляческий «символ веры» новой буржуазии. По-«американски» оборачивается большевистский напор перед «толстозадой, кондовой Русью». Ось поворота – марксизм.

Это повышенное идеологическое влияние Октября настойчиво сказывается среди той части деклассированных и разночинцев, особенно молодежи, которые не пошли по линии «мелкобуржуазной стихии НЭПа». С полярной резкостью разночинцы, наоборот, повернули на план, на культуру, несомую Октябрем.

Не имея пролетарских классовых традиций, разночинцы с тем большей готовностью воспринимают не политические, а общекультурные задачи революции.

Голос этих революционных разночинцев слышен у Сельвинского.

Это действительно переходники в широком и лучшем значении этого слова. Они целиком идут вместе с пролетариатом. Выросшие вместе с революцией, переваренные во всех котлах, прошедшие через фронты и голод, – они прибились теперь к рабочему и прочно пришвартовались у него. Они, эти переходники и разночинцы, теперь стали верными исполнителями «головного отряда». Они могут быть лучшими, передовыми носителями и претворителями самых прогрессивных идей рабочего класса. Правда, разночинцы начала и середины прошлого столетия были в культурном и политическом отношении впереди правящего класса. Теперешние разночинцы революции идейно позади правящего класса, но они идут в ногу с ним.

Разночинцы, однако, не являются попутчиками в обычном смысле этого слова. Им нечего менять путь, ибо разночинцы знают только путь Октября, выросши вместе с ним. Попутчики, по бесспорной оценке Л. Троцкого, корнями уходят в крестьянство и мелкобуржуазные пласты и целиком питаются от соков, идущих оттуда. Новые разночинцы моложе, свежее, восприимчивее и живут в идейноорганизационном отношении за счет пролетариата. Но, если разночинцы, в силу своего происхождения, не имеют отвердевшего самостоятельного политического хребта, то, по тем же причинам, они с большей силой воспринимают именно «культурнические», конструктивные стремления рабочего класса.

Густой тяжелый орнамент стиховой фактуры Сельвинского заволакивает живой кровью основной упор его поэзии...

Как всякий поэт – я душа статистики.

(«Двадцатилетние»)

БОРИС АГАПОВ

Хотя Агапов тоже молод, но он совершил путь к конструктивизму, который явился для него полным поэтическим перерождением. В конце концов для него этот путь явился также и идейным срастанием с революцией. Из-под влияний акмеистов и даже Гумилева Агапов пришел к нашим сегодняшним темам.

Но не то, конечно, важно, что Агапов раньше писал стихи о любви, а теперь стал писать быт советского учреждения. Только тему подменить легко. Это вопрос монтажа и надписи на фильмовых отрывках.

Агапов пошел не по линии наименьшего, а по линии наибольшего сопротивления, Агапов подошел к своим новым революционным темам через предварительное овладение материалом своей темы.

Отпечаток того, что Агапов проделывает путь, лежит и на его работах. Формально-технические задачи стиха сейчас для Агапова имеют не меньшее значение, нежели живая материя изображаемого. Это издержки роста поэта.

Но по всему своему уклону поэзия Агапова проникнута теми же настроениями комсомольского, «вузовского» напора, поднимаемого нашим советским западничеством, нашим американизмом. Эта же бодрость и незабываемое чувство пионера, распахивающего целину, – тугой пружиной разворачивает творчество Агапова.