тическая психология или рецидив утилитаризма «Лефа», с его презрением к «станковой живописи». К такому выводу мы придем, если приделать инженеру оперение некоей теории.
Сейчас скажу о другом: я увидел в небольшой заметке инженера Полетаева в «Комсомольской правде» (от 11 октября 1959 года) не столько запоздалый отклик конструктивистских увлечений своей молодости, сколько психологический документ о некоторых настроениях, существующих среди нашей молодежи. «Хотим ли мы этого или нет, – писал инженер, – но поэты все меньше владеют нашими думами и все меньше учат нас. Мы живем творчеством разума, а не чувства. Поэзия идей, теорий, экспериментов, строительства – это наша эпоха».
Нам это может нравиться или нет. Но это факт. А факты требуют анализа и выводов. И это не «насморк», это скорее спичка, брошенная в солому. А вопрос заключается в другом: что же является соломой, то есть горючим материалом? Что приготовляет, образует такую психологию? Ее образуют реальные противоречия исторического процесса, реальные диспропорции между развитием различных областей знаний, и прежде всего знаний, связанных с абстрактным и чувственным восприятием мира.
Все накинулись на милое стихотворение Б. Слуцкого «Физики и лирики»: «Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне. Дело не в сухом расчете, дело в мировом законе». В этом увидели чуть ли не сдачу великого знамени поэзии и всей пленительной сферы искусства и «гуманитарии». Но это не более как зарифмованное признание одностороннего характера развития цивилизации. Что в таком случае должны сказать биологи и теоретики-медики, прочитав, например, следующее заявление академика Е. Павловского в «Правде»: «Специальности, к которым я отношусь по общему руководству Зоологическим институтом Академии наук СССР, не блестят так, как, например, наука, которая привела к созданию искусственных спутников Земли. Но и они по-своему необходимы» («Правда» от 4 ноября 1957 года).
Очевидно, и поэт хотел сказать не больше того, что сказал ученый: лирики необходимы, но «не блестят». Мы можем как угодно негодовать против такого положения, но сегодня один участок всего
фронта человеческой культуры – физика элементарных частиц и электронная техника (обе, конечно, в союзе с математикой) – далеко обогнал другие участки. И, конечно, прав П. Антокольский в своей статье «Поэзия и физика», говоря о том, что об этом предмете сейчас многие размышляют с тревогой. Противоречия между точными знаниями и искусством в ходе исторического развития, несомненно, обострились, они стали рельефнее, настойчивее, чем во времена Фидия и Аристотеля или Данте и Леонардо да Винчи. Во всемирноисторическом соревновании социализма с капитализмом, которое составляет душу и пафос нашего времени, естественно, первостепенное значение приобрели те знания, те методы, которые в первую очередь могут обеспечить нам победу. Первое – это философия, второе – это математика и техника. Вот почему сегодня, как справедливо пишет П. Антокольский, создалось такое положение, при котором физика, да и не только одна физика, а все естествознание в целом пользуется в нашем обществе исключительным вниманием, признательностью и почетом, а гуманитарные области, куда входят стихи и вся филология, оказываются на вторых и третьих ролях.
Говорят, что иногда «утешает» неудача соседа. И если так, то можно утешить поэтов ссылкой на то, что продукция критиков еще в меньшей степени привлекает к себе общественное внимание, гораздо в меньшей степени, чем продукция поэтов или, например, драматургов. В Большой советской энциклопедии, которая при всем ее малом внимании к гуманитарным областям все же включила немалое число имен писателей, не посвятила ни одной заметки ни одному из нескольких сотен советских критиков. В самом деле, кого могут интересовать еще работы критиков? Поистине редакции БСЭ нельзя отказать в чувстве юмора.
Признаюсь, что в иные минуты я не раз приходил к выводу, что зря стал на стезю литературной критики, вытоптанную стадами различных мнений, открытую, как дорога в степи, и пронизываемую разными ветрами в разные времена года. Впрочем, почему удел критика должен быть лучше, чем удел чабана?
Однако мне все же не раз казалось, что я неправильно распорядился некоторыми, посмею сказать, способностями, дарованными мне природой. Ведь, окончив философское отделение историко-
филологического факультета МГУ, я обратился к изучению разделов высшей математики, что в свое время давало мне громадное внутреннее удовлетворение. Почему же, в самом деле, я не стал математиком? Или физиком? По совету Валерия Брюсова, я занимался дифференциальным и интегральным исчислениями по книге Г. Лоренца в переработке и с историческим экскурсом В. Шереметевско-го «Основания аналитической геометрии, дифференциального и интегрального исчислений и их приложений к естествознанию».
В. Брюсов, который сам любил поглощать и усваивать различные области знания, дал мне верный совет. Два тома Г. Лоренца хороши не только ясностью своего изложения специального предмета, но и тем, что развитие математического анализа дано в лицах и необычайно живыми красками.
Замечательная история научных занятий и открытий, допустим Декарта, который скрылся на два года в уединенном доме Сен-Жерменского предместья в Париже от всех (в том числе и от родного отца), погрузившись в тайны науки, сочетается у Лоренца с примерами математического анализа бесконечно малых и интегрирования их.
Однажды я спросил Б. Томашевского, который в Бельгии получил высшее техническое образование, создал ряд работ в области математики и даже читал в Ленинграде (в 30-х годах) курс высшей математики: почему же он оставил этот мир чистых математических наслаждений (о чем когда-то вдохновенно и ярко писал Д. Максвелл) и почему он обратился к изучению стихов и другим своим лингвистическим исследованиям? Тогда Борис Викторович, которого я считаю одним из самых одаренных и замечательных наших стиховедов, ответил мне на мой вопрос, слегка усмехнувшись, строками из Баратынского:
Но я живу, и на земле мое Кому-нибудь любезно бытие.
Между прочим, этот разговор происходил на вечере, посвященном памяти Баратынского в Союзе писателей, на котором мне пришлось сделать (кстати, не очень удачный) доклад.
Тут мы подходим к следующему вопросу, непосредственно связанному с первым, – вопросу о призвании. Эпоха зовет быть мате-
матиками, а ты родился поэтом или филологом, – как быть? «Комсомольская правда», на страницах которой возникла эта новая дискуссия о призвании, дала отклики на эту тему под очень удачным заголовком: «В любимом деле человек – богатырь!» Ну, а если избранное дело не любимо – тогда уже не богатырь? Как ответить на вопрос «камо грядеши» – куда идти, в какую область труда и знаний? Внутренние склонности и талант, определяющие человеку его жизненное поприще, бывают иногда так неотвратимо требовательны, что преодолевают все препятствия. Ломоносов еще в XVIII веке пешком, на попутных лошадях из архангельской деревни пришел в Москву и стал ученым, академиком с мировым именем. Мальчик когда-то отсталой Рязанской губернии стал поэтом, имя которого затмило многие известные имена современников. Недаром Горький назвал Есенина не человеком, а как бы «органом, созданным природой исключительно для поэзии». Так велика, так непреодолима иногда бывает сила призвания.
Но ведь не только талант ведет человека по дороге жизни. У большинства людей их биографии планируют само время, общественный строй, потребности – словом, внешние силы, а не внутренние. И иногда этот «внешний» голос более правильно определяет творческие силы и значение самого человека, нежели он сам. Боккаччо был юристом и дипломатом. Он стеснялся своего «Декамерона», написанного в юности. Но все забыли чины Боккаччо. Он остался в памяти человечества только как автор «Декамерона». Многие великие физики не только любили или любят художественную литературу, но даже считают, что именно она является их призванием, хотя «внешние силы» толкнули их на другой путь. Л. Инфельд, замечательный польский физик, ныне член Польской Академии наук, соратник Эйнштейна, прославившийся многими теоретическими открытиями, всю жизнь писал романы. Одна книга Л. Инфельда – о французском математике Галуа («Избранник богов») – вышла у нас в серии «Жизнь замечательных людей». При всем уважении к маститому ученому я, как читатель, должен полностью признаться, что В. Сафонов и О. Пи-саржевский пишут такие книги интереснее, лучше. Если инженер Полетаев иронически посматривает на поэзию и поэтов, то Альберт Эйнштейн именно поэзии больше всего придавал значения в жизни. А. Мошковский, этот Эккерман* Эйнштейна, написал с изумлением:
