«Как в сатураторе», – вспомнил я, усмехнувшись. И заснул.
ПОСТСКРИПТУМ
Записав для себя этот рассказ о прошлогодней беседе, я надолго отложил его в свою папку «неопубликованного». Но однажды (это было недавно) я дал его прочитать некоторым своим товарищам по «странной профессии» литературной критики. Мне хотелось проверить себя, потому что все усиливающееся настроение самокритической переоценки всего того, что я писал и пишу, так преследует меня, что иногда мешает не только напечатать, но даже показать написанное из-за ощущения, что написано плохо, неглубоко. Как говорил мой покойный друг Эдуард Багрицкий: «Приходит время зрелости суровой, я пух теряю, как петух здоровый». Поздно, но приходит! Впрочем, я давно убедился в том, что это настроение излишней самокритики до добра не доведет. Большинству людей присуща противоположная сила самоутверждения и готовность защищать и утверждать каждый шаг своей жизни как единственно правильный шаг.
Как-то я получил письмо от одной своей читательницы из Днепропетровска, по поводу концовки статьи «Камо грядеши?». Она написала, что с отчаянием прочитала слова о малой популярности литературной критики среди читателей. Хотя бы и так, писала моя корреспондентка, но «Человек – это звучит гордо», не надо признаваться ни в каких своих слабостях. А недавно в «Литературной газете» я прочитал стихи поэта во многом драматической судьбы, поэта, которого я люблю и уважаю и за лирический талант, и за правдивость с самим собой, в которых в противоречие с биографией поэта говорится:
...А я вам говорю, что нет Напрасно прожитых мной лет. Не нужно пройденных путей, Впустую принятых вещей.
Нет невоспринятых миров, Нет мимо розданных даров... и т. д.
Я искренне позавидовал поэту: какая уверенность в правильности каждого сделанного шага! А мне всегда кажется, сколько плохих статей я написал, еще недавно как много «даров» своей души я бросил мимо и сколько впустую было истрачено дней! Впустую в от-
ношении самого себя и по отношению к тому великому делу, за которое борется весь наш народ. Увы, мне более близко настроение пушкинского «Воспоминания» с его беспощадными словами:
И, с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю...
Впрочем, как сказал мой друг в своих вышеприведенных словах, оставим лирику поэтам, а критик должен быть подобен петуху, взлетевшему на забор и бодро возглашающему своим «кукареку» приход денницы. Так или иначе я прочитал свой «Парадокс о критике» своим друзьям, и один из них сказал: «Ну что же, послушаем нашего местного декадента, его плач о критике. Но зачем он нам? Сейчас нужно другое. Нам нужно вовлекать молодежь в критику, нужно подымать ее самочувствие, доказывать, что наше дело лучше всех, что это – дело почетное, ответственное и т. д.» А другой критик, женщина, нашла даже в моем «Парадоксе» налет салонности, который она усмотрела в том, что в беседе участвуют женщины. Как известно, критики-женщины наиболее критически относятся к представительницам своего пола.
Я поблагодарил своих друзей и извинился перед ними, что отнял у них время на чтение сочинения, которое, как я понял, не могло их вдохновить на новые подвиги на литературно-критической ниве. Но хотя меня довольно легко при теперешнем настроении убедить в том, что я пишу плохо, в данном случае в глубине души я с этим не согласился, решив тогда напечатать свой очерк. И вот почему не согласился. Я думаю, что, ставя себе воспитательные задачи по отношению к молодым критикам, которых мы вовлекаем в литературу (впрочем, это относится и к действующим кадрам), нам не следует это делать путем искусственного завышения своей роли и значения. Мы не должны обманываться, и лучше посмотреть правде в глаза. Мы же должны от категории долженствования перейти к прозе нашей работы. И если она во многом такова, как изложено в моем рассказе, то это не «плач о критике», но, скорее, предложение писать лучше, искать своего читателя и, наконец, искать другие мотивы и импульсы для своего творческого настроения. И пусть они будут в сознании героической природы нашей работы сегодня, в ее бескорыстии, романтике призвания. Еще более героичен и самоотвержен труд библиографов и комментаторов, которые не знают надежды на награду и встречают только насмешки над ошибками.
Прочитав материалы дискуссии на тему «Критика и наше время» в предыдущих номерах журнала «Октябрь», я испытал смешанное чувство, с одной стороны, сочувствия своим товарищам по профессии, которым приходится так же, как и мне, существовать в неких «петитных рамках», а с другой стороны, чувство боли из-за того, что мы как-то не умеем доверять самим себе, своему непосредственному чувству, мыслям, по инерции соскальзывая в жанр «общих мест». Когда, например, читаешь такую фразу: «...проблемы широки и многообразны, жизнь ежечасно рождает новые явления, она полна стремительного движения и насыщена борьбой, ее творцы – советские люди – растут и развиваются на наших глазах», – или когда узнаешь из статьи, что «рядовой, самый обыкновенный человек создает космические корабли и думает о ликвидации колониализма», то думаешь о том, зачем повторять общеизвестное, когда есть что сказать и свое.
Не берусь судить, какую пользу принесут педагогические усилия нас самих переучить друг друга или полечить друг друга, как врачи. К одному выводу приходишь все-таки с неизбежностью: наши педагогические или врачебные усилия слишком сосредоточены в пределах одного литературного ряда. Наши споры слишком камерны. Это своеобразный «междусобойчик», да простят читатели это просторечие. Мы цитируем друг друга, даже не называя источника, откуда берется цитата, с обезоруживающей доверчивостью предполагая, что десятки и сотни тысяч читателей знают, где была напечатана, допустим, рецензия автора и что все прочитали ее.
Я менее, чем кто-либо, осмеливаюсь становиться в позу педагога по отношению к своим товарищам-критикам. С большей готовностью я хотел бы учиться, нежели учить. Может быть, это противоречит профессии, но это больше соответствует запросам души. Во всяком случае, тот широкий разговор о критике, который возник на страницах «Октября», очевидно, не случаен. Общая неудовлетворенность состоянием критики налицо. И вряд ли здесь помогут ссылки на отдельные удачные работы. Дело не в отдельных хороших статьях, дело в людях, талантах, умении писать. И, может быть, сегодня тревога полезнее, чем самоудовлетворение.
КАМО ГРЯДЕШИ?
Чем все-таки объяснить, что противоречие между наукой и искусством или, точнее сказать, между научным и художественным мышлением человека приобрело вдруг такую остроту? Почему на диспуты на эти темы набиваются полные залы? Редакция «Комсомольской правды» получила тысячи писем. На диспут в московском клубе имени Войтовича под девизом: «Эренбург или Полетаев?» приехали не только рабочие и инженеры завода, но и слушатели консерватории, и студенты с разных концов Москвы. (Впрочем, следует ради точности сказать, что диспут этот назывался так: «Диспут по статье Ильи Эренбурга в «Комсомольской правде».) Инженер Полетаев здесь выступал в некотором роде в роли идеолога, защищая тезис, что интеграл несомненнее принципов Венеры Милосской. И он снискал немало сторонников.
Выступая на встрече со студентами историко-филологического факультета Педагогического института имени Б. Потемкина, И. Эренбург говорил: «Студенты и педагоги различных педагогических институтов всполошились, когда узнали о выступлении Полетаева, потому что они не этому учили и учились. Я понимаю их возмущение. Вчера ко мне подошел один заведующий учебной частью средней школы и сказал: «10-й класс почти прекратил занятия по литературе, ссылаясь на заметку Полетаева».
В этой связи кто-то сказал, что «то, что написал Полетаев (в «Комсомольской правде»), это кратковременная болезнь вроде насморка».
Я всей душой на стороне Эренбурга, когда он защищает искусство против технопоклонства. И за это можно быть благодарным писателю. Но дело все-таки серьезнее, чем «насморк». И в общественном, и в теоретическом смысле. Перед нами увлечение точными знаниями, перерастающее в своего рода программу жизни. Что это – технокра-
