Скептический критик при этом рассмеялся с оттенком какого-то победного злорадства.

– Я не понимаю, чему вы радуетесь? – заметил при этом писатель. – Ведь все эти острые слова, а вы говорите, что можете подобрать их целую библиотеку, начиная с «Лягушек» Аристофана, в сущности говоря, рубят сук, на котором вы же и сидите. По-моему, тут плакать нужно, а не смеяться.

Правда, если быть честным, мы, писатели, действительно не очень долюбливаем критику. Недаром Свифт сказал, что критика – это налог, который великий человек платит публике. Иначе сказать, для писателя это своего рода неизбежное зло. Конечно, можно привести и другие слова, например Алексея Толстого. Но это, пожалуй, будет подход прикладного характера. Тут говорится, что «присутствие строгого, умного друга, слушающего еще не просохшие страницы нашего романа, очень важно». «Как важно, чтобы он восхитился, расплакался, расхохотался. Ужасно, если он, нахмурясь, скажет: плохо. Таким другом, таким первым оценщиком должен быть критик».

Вот вам позиция Алексея Толстого. Вот вам признание писателя, который как раз довольно хорошо писал о критике. Но я согласен с тем, что это признание может быть хуже прямого отрицания, которое нам тут процитировали из Горького, хотя, в сущности, это одно и то же, Алексей Толстой просто высказал нашу заветную эгоистическую потребность, чтобы рядом с нами был кто-то умный и толковый, кто бы помог нам разобраться в том, что мы сами написали.

– Вот я же об этом и говорил, что вы, писатели, рассматриваете критику как жанр, существующий «при литературе» и не имеющий самостоятельного значения и интереса. Это нечто вроде отдела технического контроля (ОТК), или, как сказал кто-то, критикам неплохо

было бы поучиться кое-чему у сторожевых собак, то есть они должны не столько кусаться, сколько лаем предупреждать о каком-либо неблагополучии на охраняемой ими территории искусства.

– Ну что ж, – продолжал писатель. – Я же признался вам, что мы, писатели, вовсе не пылаем к вам особой любовью, хотя, конечно, отдаем критике должное – всю необходимую общественную роль и значение. И публично, конечно, не стали бы этого значения отрицать. Да никто и не посмел бы это сделать. О том, какая должна быть критика и вообще чего все от вас ждут, об этом сказано столько хороших, а главное, важных и ответственных слов, что, повторяю, ни вы, ни я все эти пожелания и долженствования никогда не станете отрицать. Впрочем, вы сами начали свою декларацию с того, чтобы не вступать в спор с самой идеей общественной полезности и воспитательного значения критики. Не об этом идет речь. Я удивляюсь другому: будто радуетесь тем отрицаниям и даже унижениям критики, которые иногда вырываются из уст писателей!

– Нет, я не радуюсь этому, и не так вы поняли мою улыбку. Она просто ирония над противоречием, которое существует между официальным отношением к критике и реальным, своего рода «тайным» отношением к критике, которое тоже существует у многих наших писателей. Увы, здесь есть немалая доля лицемерия! И оно имеет в глубине некоторое реальное основание.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под «реальным основанием» для лицемерия? Выходит, что критики и писатели – это вроде как кошки с собаками, существует некий «извечный антагонизм» и приходится притворяться, что мы дружим.

– Вы, конечно, хотите высмеять и даже опошлить суть дела. Но тот же Алексей Толстой, на которого вы ссылаетесь, писал в статье «Писатель – критик – читатель», что есть доля истины у тех, кто отрицает значение критики, потому что она нарушает непосредственное восприятие. Вспомните, что он говорил:

«Критика мешает непосредственности наблюдения... критика указывает: смотри не так, а эдак. И виденья не получается. Это вредная задача критики. Критика вмешивается в интимнейшие законы творчества, подсовывает свои рецепты, рекомендует свои теории. Это вредная задача критики (пироги начинает печь сапожник). Критика

вмешивается в восприятие читателем искусства. Сколько примеров, когда большой художник был затравлен и не воспринят. Сколько примеров, когда бездарность возводилась в гении. Все это вредная деятельность критики».

Это все я вам цитирую из тринадцатого тома полного собрания его сочинений.

– Так опять выходит, что вы льете воду на мою же мельницу.

– Я не лью воду. Я вам объясняю, что есть реальное противоречие между двумя видами, двумя подходами к действительности. Один подход художника, который мыслит образами, другой – критика, который мыслит понятиями. Конечно, есть люди, которые ради своего душевного комфорта вообще не хотят видеть в жизни никаких противоречий. Могу, однако, для убедительности сослаться на Ленина, который считал, что противоречия, как таковые, имеют всеобщий характер и пронизывают все мироздание. Но бывают разные противоречия. Их неисчислимое множество вплоть до антагонистических, непримиримых. Мое с вами противоречие в подходе к искусству не антагонистическое. И всякий писатель – и Лев Толстой, и Алексей Толстой, и вы, и всякий другой, – возведя против критики свои боевые башни для атаки, потом спохватывается и начинает, противореча себе, говорить нечто противоположное, уже в защиту критики начинает искать оправдания не только для существования критики, но и доказывать ее крайнюю необходимость. И это со всем пафосом делали и Аристофан, и Гоголь, и оба Толстые. Да и вы тоже! Вот в чем ведь сложность вопроса. Она – в противоречивой особенности человеческого восприятия, а вовсе не в склонности человека к лицемерию.

– Спасибо и на этом, что вы меня хоть нравственно амнистировали.

– Погодите и не спешите приходить к выводу, что все писатели достойны оправдания в своем отношении к критике. Далеко не все добираются до принципиальной стороны дела и даже задумываются о ней. Иные писатели с трибуны произносят весьма торжественные речи о великом значении критики. Но попробуйте какому-нибудь великому сказать не то, что он малый, но назвать малым какое-либо его произведение или даже часть произведения, неудачный образ,

стилистический оборот и т. п., боже мой, какие сразу поднимаются силы отпора! Если бы они выразились в своего рода ответном ударе, то есть в статье, в системе доказательств, на которые вы, в свою очередь, смогли бы ответить своими рассуждениями, это все было бы нормально. Это стихия критики, это ее живая жизнь. Однако вы знаете, что не в идее, а на практике существуют произведения, имена, ваше суждение о которых лучше оставлять при себе.

– Что же это, перестраховка?

– Нет. Но вы же знаете также, что если журнал или газета печатают критическую статью, то она выражает не только мнение автора, но и отношение редакции, начиная с самого важного звена – работника редакционного аппарата, который правит вашу статью, и кончая главным редактором. Любой писатель не испытывает на себе такого воздействия редакционного коллектива, как это испытывает критик.

– Это вы уже загнули бог знает куда! Вы что же, хотите печататься без всякого участия или воздействия редактора, чтобы вам дали право печатать все, что заблагорассудится, понятно, «в пределах разумности»?

– Но это уже другая тема, и не будем в нее углубляться. О другом идет речь: о том, что вы, писатели, смотрите на нас, критиков, как на «низшую расу» и умеете дать нам это почувствовать.

– Но почему же «низшую расу»? Это игра слов. Я помню, при обсуждении устава на Втором съезде писателей Фадеев довольно энергично поддержал одного критика, который предложил исключить из проекта слова, отделявшие критиков, как представителей определенного литературного жанра, от прозаиков и поэтов, потому что все они – те и другие – являются писателями. Все поддержали это предложение, и союз «и» и другие разделительные признаки из проекта устава были вычеркнуты.

– Плохи дела ваши, мой друг, если вы уже вспомнили об уставе! Да разве в букве дело? Оно в другом: в человеческих отношениях. И вам, и мне приходится жить среди людей и испытывать на себе их биотоки, их тепло, косые взгляды, приветливость, холод, недоброжелательство, незримую поддержку или чувствовать глухую неприязнь, которая заставляет съеживаться вашу душу. Ведь она, эта душа человеческая, она устроена так же, как растение. Она раскрывается