Разговор снова принял общий характер, и все на минуту отвлеклись от телевизора.

– Я чувствую, что я один и мне придется отбиваться сразу от вас всех. Тогда уж позвольте, я по крайней мере изложу свою позицию.

Сначала попрошу не смешивать критики вообще с литературным жанром. Критика есть свойство человеческого ума, и люди всегда высоко ценили это свойство, от Ювенала до Вольтера и от Петрония до Анатоля Франса. Я уже не говорю о значении критики в политической жизни. Без нее не могло бы существовать общественное развитие. Словом, давайте исключим как предмет спора философскую сторону вопроса.

– Да, но законы диалектики, как и политики, распространяются и на критику как литературный жанр, – живо возразил один из присутствующих.

Разумеется, в разные периоды, в разных исторических условиях этот литературный жанр приобретал различную общественную и, наконец, литературную роль.

– Что же, вы будете оспаривать положение о той большой воспитательной роли, которую может и должна играть партийная публицистическая критика для всего нашего литературного движения? – сказал тот высокий, с толстой нижней губой.

– Да нет же, нет, я заранее предупредил вас, что соглашаюсь со всеми общими положениями. Я мог бы вам напомнить и слова Белинского о роли критики, о драгоценном сочетании в критике многих талантов. Я прочитал те же книги, что и вы, изучал те же документы, что и вы. Но, боже мой, какие же вы все нетерпеливые! Дайте мне разъяснить свою точку зрения.

– В самом деле, дайте ему возможность сказать, – вступились женщины.

– Я вижу, что должен говорить только о себе и о своем восприятии своей же собственной профессии. Малейшие попытки обобщения, тем более генерализации, поднимут вас всех на дыбы. В самом деле, критика – довольно странная профессия, всю жизнь дегустировать художественные произведения, копаться в чужом добре, объяснять его читателю, информировать, что читать, советовать, как понимать. Педагогика? Отчасти. Пожалуй, больше суетности, особенно в глазах тех, кто является производителем самих ценностей – художественных произведений. Недаром о критике всегда говорят суммарно: она, «критика, отстает», «отстающий участок» и т. п. Люди, индивидуальности тут исчезают, подобно тому, как несущественна индивидуальность людей, работающих «при сатураторе».

В сущности, если спросить художников слова, тем более самых крупных, они только в редких случаях признают пользу для себя критических статей.

– Ну, а как же Гоголь? – заметил кто-то. – Гоголь писал, что хотел бы слышать критику даже озлобленную, заметьте, озлобленную, потому что тот, кто увлечен красотами, тот не видит недостатков и прощает все. Но кто озлоблен, тот постарается выкопать в нас всю дрянь и выставить ее так ярко наружу, что поневоле Истину так редко приходится слышать, что уже за одну крупицу ее можно простить всякий оскорбительный голос, кому бы он ни принадлежал.

– Я помню это место из «Писем к разным лицам по поводу ”Мерт-вых душ“». Но уже в этом письме Гоголь говорит, что он, во-первых, хотел бы услышать критику не со стороны литератора, а со стороны, скорее, читателей, которые для писателя не столь опасны, потому что общественное мнение формируют все-таки профессиональные

критики, те, что печатаются в журналах. А вспомните, что писал тот же Гоголь в статье «О движении журнальной литературы». Как он охарактеризовал критику того времени? Он прямо говорил, что критика по большей части была каким-то гаерством, упрекал ее в безверии, невежестве, мелочности в мыслях. Да вы вспомните, сколько Гоголь вложил раздражения в свои отзывы о конкретных критических произведениях! Конечно, на словах, так сказать с вершин Олимпа, все писатели с великодушием Зевса готовы подписать пропуск критике на это возвышенное место. Но попробуйте кто-либо, имярек, действительно попытаться стать там рядом, живой рядом с живым, – шум поднимется превеликий!

Лев Толстой писал Страхову, что ему хотелось бы постоянно чувствовать возле себя такую критику, которая бы колола его булавкой, напоминала, что худо, что хорошо. А на самом деле Толстой одобрял лишь ту критику – и он не раз об этом говорил, – которая отмечает только хорошее. И в этом видел задачу критики. Напомню вам хотя бы «Воспоминания Гольденвейзера». А вообще Толстой ссылался на художника Ге, который сказал: «Критика – это когда глупые судят об умных».

Вообще не говорите мне о писателях, которые якобы любили критику. Да кто ее, матушку, любил и любит?! Нет более противоречивых суждений о критике, чем суждения писателей. На этот счет я вам приведу десятки и сотни высказываний. А вспомните, куда Свифт поместил критиков, хотя сам был великий критик, и что он о них писал. Нет, по-моему, здесь честнее всех был Горький.

– У вас есть его тридцатитомник? – спросил он. – Дайте мне предпоследний том. Теперь послушайте, что написал Горький одному писателю в тысяча девятьсот двадцать шестом году. Позвольте, я на минуту зажгу свет.

И мой друг прочел с явным торжеством в голосе:

– «На отсутствие критики жалуются все мои друзья-литераторы, но я к этим жалобам пребываю жестоко равнодушен, ибо за 34 года моей работы нимало помощи от критики не имел. И хвалили, и ругали меня одинаково бестолково. Уверен, что самую обидную и поучительную статью о Горьком написал бы я сам, это подсказывает мне мой опыт читателя.

Верно, что критики у нас нет. Но – не менее верно и то, что никогда и не было у нас критики, полезной художнику. Лично я думаю, что таковой может явиться лишь самокритика. И не думаю, чтоб Белинский, Добролюбов и другие помогли росту словесного искусства. Они были существенно полезны тем, что учили русского читателя понимать смысл читаемого, но – скажите-ко, чем обязаны критике Пушкин, Гоголь, Тургенев, Толстой, Лесков и т. д.? Ведь роль критика сводится к тому, что он или негодует на Вас за то, что Вы пишете не по его катехизису, или снисходительно похваливает за то, что Вы канон его признаете. Вот и все».

Да, да, вот и все. И дальше писал Горький: «Спросите-ко себя, Б.А., зачем Вам нужно знать мнения о Вас Лежнева, Фатова, Лелевича и прочих? Знать Вам надобно Ваше отношение к Вашей работе. Воспитайте в себе самом беспощадного критика, и он не даст Вам утратить Ваше своеобразие, только он поможет Вам развить Ваше дарование до возможного предела».

– Неужели это так Горький говорил о Белинском и Добролюбове, что они не помогли росту словесного искусства? Не верится. Не может быть! Ну, знаете, и Горький тоже мог ошибаться. Не все у него бесспорно.

– А я не знаю, есть ли люди на свете, у которых все бесспорно. По-моему, это самые скучные люди. Только что касается Горького, то у него, как у человека живого, поэтому и не лишенного противоречий, можно, вероятно, найти и высказывания о критике, которые не столь будут задевать ваше самолюбие. Но главное заключается в том, что подобное отношение к критике вовсе не ново. Почти те же мысли мы встречаем не только у писателей прошлого века, но даже в «Характерах» Лабрюйера, которые приводили в негодование аристократические умы века Короля Солнца. Да, да, Горький, сам того не подозревая, если позволено заподозрить слабость у столь великого человека, повторил некоторые мысли Лабрюйера. Ведь не кто иной, как последний, говорил, что удовольствие критики лишает нас удовольствия быть живо тронутыми очень хорошими вещами. А Горький как раз был тем человеком, которого до слез могло тронуть чтение не только хороших вещей, но иногда и посредственных.

– Тогда уж позвольте и мне не отказаться от удовольствия напомнить вам общее рассуждение Лабрюйера о критике, – сказал я, сняв с

книжной полки его томик. – «Критика – далеко не всегда произведение таланта: она сводится обыкновенно к ремеслу, в котором нужно больше здоровья, чем ума, больше труда, чем способности, больше привычки, чем дарования. Если же критикует человек, у которого больше начитанности, чем рассудительности, тогда такая критика вредит и писателю и читателю».