— Ты хоть сама поняла, что настрекотала? Шифровка какая-то! А ну давай выходи из неграмотного состояния! Это шуры-муры все…

Светлана стояла ни жива ни мертва. Кровь густо подступила к ее лицу, твердый ком застрял в горле, перехватил дыхание. На душе было так муторно, что слов она не воспринимала. Что говорил Кроханов, как говорил — скользило мимо сознания.

— Ты, часом, не запузатела?

Эта фраза, грубая, скотская, ударила Светлану как пощечина. Глаза ее наполнились слезами. Боясь, как бы не наговорить грубостей и не разреветься, она стремглав выскочила из кабинета.

Но, посидев за своим столиком, пришла в себя и поняла, что поведением своим лишь подтвердила предположение директора. «Так как же быть? — металась она в мыслях. — Пойти к нему объясниться? Но разве дойдут до этого бурбона какие-то слова? Пусть думает что хочет. Пусть думает? — тут же возразила себе. — Дудки! Это было бы непростительной глупостью. Он без всяких оснований может облить грязью, а повод, который даст молчанием…»

Вернулась, взяла незадавшееся письмо, молвила укоряюще:

— Ну как можно так, Андриан Прокофьевич.

— Ладно, ладно, будет тебе кукситься, — миролюбиво, с подмигом отозвался Кроханов. — И пошутить нельзя. Это ж я так, без умысла.

— Хорошенькая шуточка… Вам, Андриан Прокофьевич, сказать пошлость ничего не стоит.

— Подвернулось на язык. — Кроханов рассыпался трескучим смехом.

Вернувшись в приемную, Светлана снова принялась за распоряжение, и оно получилось с ходу. Это как-то уравновесило. Злополучное состояние, когда в голове был полный сумбур, миновало, можно без паники подумать, как отвадить Николая, какой предлог подыскать для окончательного разрыва. Так или иначе он появится здесь, сегодня или завтра, может, даже с минуты на минуту, появится — и от него недомолвками не отделаться. Бросить в лицо, что он разоблачен? Это было бы унизительно и означало бы что она признает свое поражение — отреклась, потому что он отрекся раньше. А играть в молчанку… Что это даст? Он же не отстанет.

Ровно в одиннадцать вечера, как только забасил заводской гудок, Дранников выпустил плавку на второй печи и, кивнув Акиму Ивановичу — принимай-де смену, — отправился в конторку к Балатьеву. Он давно хотел поговорить с начальником цеха насчет своей работы. Распределение по сменам казалось ему, человеку почтенного возраста, к тому же заместителю начальника цеха, умаляющим достоинство.

Необоснованное требование, да еще высказанное крайне категорично, взбесило Балатьева, но выслушал он внешне спокойно и спокойно проговорил:

— Иного способа, Роман Капитонович, обеспечить цех круглосуточно квалифицированным руководством я не вижу.

Дранников уже открыл было рот, чтобы ответить, причем по запальчивому виду его можно было понять, каков будет ответ, но в этот момент влетел запыхавшийся, бледный Аким Иванович.

— Ковш парит! Недосушенный подали!

Сообщение обрушилось на Балатьева как гром среди ясного неба.

— Людей разогнали? — отрывисто спросил он, хорошо понимая, чем это грозит.

— Сами разбежались.

Заполненный сталью плохо просушенный ковш — все равно что бомба замедленного действия. Никто не знает, когда произойдет взрыв, но все знают, что он неминуем. Еще разливщиком работал Николай, когда из ковша выбросило тонн десять жидкого металла, и случай этот потряс его. Двух рабочих похоронили, и у самого навечно осталась отметина на левом плече. Причиной того взрыва был всего один ряд непросушенных кирпичей, а сейчас…

Уставился на ошалевшего от испуга Дранникова.

— Как это получилось?

В ответ — только судорожное движение кадыка да беспомощно вздернутые плечи.

Балатьев перевел взгляд на Акима Ивановича.

— Что будем делать?

Обер-мастер ничего не ответил, но у Дранникова вдруг прорезался голос.

— Драпать надо! Рванет так, что и здания не останется! — панически прохрипел он и, вобрав голову в плечи, чуть ли не на рысях выскочил из конторки.

Аким Иванович продолжал стоять, выжидающе глядя на Балатьева.

Тот не ответил на его безмолвный вопрос. Поднялся и пошел через рабочую площадку к тому месту, где каждую секунду могла разразиться беда.

Преодолев страх, обер-мастер последовал за ним.

Балатьев обогнул печь и увидел жуткое зрелище: ковш, наполненный до краев металлом, был объят паром, пар проходил сквозь бесчисленные отверстия — они специально сверлятся в кожухе, чтобы ковш «дышал», — и вырывался с такой силой, как из предохранительного клапана парового котла при избытке давления.

Расплавленный металл и вода несовместимы. Как только они соприкасаются в замкнутом пространстве, происходит взрыв, равносильный взрыву мощной бомбы, и последствия его могут быть поистине ужасающими.

Балатьев вернулся на рабочую площадку. Он знал, что и здесь не найдет спасения, но в стороне от этого страшного зрелища ему было легче думать. Взрыв не произошел внезапно, это означало, что наружная корка огнеупорной кладки прогрелась и металл не соприкоснулся с влагой. Однако ковш при разливке придется перемещать, и если металл проникнет хоть в один из бесчисленных швов между кирпичами и доберется до сырых мест, тотчас последует взрыв. А не трогать ковш — значит оставить в нем пятидесятитонный монолит. Но слабенькие паровые краны ни убрать ковш, ни освободить его от козла не смогут. Следовательно, придется остановить печь. Остановить? На какое время? Пока не освободится ковш. А как его освободить? И это теперь, когда фронт не дает отсрочки ни на мгновение, металл требуется во все возрастающих количествах.

Раздавленный грузом мыслей, Балатьев не заметил, что Аким Иванович уже побывал за печью и вернулся обратно.

— Бегите хоть вы, Николай Сергеевич! Чего двоим подыхать!

Но ответив ему, Балатьев снова пошел посмотреть на ковш.

Корка шлака пристыла, стала темно-бордовой, и сквозь нее уже пробивались голубоватые огоньки газа. Сталь остывала быстрее, чем обычно, потому что футеровка ковша была холоднее, чем обычно, и отнимала много тепла. Но главная опасность состояла в том, что футеровка все сильнее прогревалась, все больше выделялось пара из отверстий, и струи его становились длиннее и длиннее. Это означало, что вот-вот, в любое мгновение мог наступить такой критический момент, когда отверстия в броне не пропустят накопившегося внутри пара, и пусть это произойдет лишь в одном месте, пусть только один кирпич отойдет от другого, все тут же полетит к чертям собачьим.

«Успеем разлить или не успеем?!» Как это бывало с Балатьевым в ответственные мгновения, решение пришло само собой, будто подчинился он не своей, а чьей-то чужой твердой воле. Уже не внемля голосу рассудка, стал лихорадочно быстро спускаться по лестнице в разливочный пролет. В тишине цеха услышал, как застучали по железным ступеням подковки каблуков Акима Ивановича. Обер следовал за ним.

Вдвоем они открутили болт, удерживавший механизм стопора, нажали на металлическую рукоять. Еще, еще. Стопор не поддавался, — очевидно, застывшая на дне ковша сталь уже прихватила огнеупорную пробку, которая закрывала отверстие в сталеразливочном стакане. Нажали изо всех сил, и — о счастье! — пробка выдержала, не оборвалась, и струя хлынула из стакана.

— Может, выскочим! — ободряюще прогремел Балатьев.

— Ох, не говорите «гоп»… Темна вода во облацех. — Аким Иванович захлебнулся струей пара, которая била поблизости от его лица.

Медленно, но равномерно заполнялись металлом изложницы.

— Перегрел Дран плавку. — Аким Иванович, когда сердился, иначе Дранникова не называл. Покосил глазом на ковш, который парил пуще прежнего. — На этот раз, пожалуй, будет самое как раз. С запасом на обогрев футеровки.

Наполнили сорок изложниц. Теперь ковш предстояло передвинуть на следующий круг и подвергнуть новому испытанию.

Управлять сталеразливочной тележкой, на которой стоял ковш, Балатьев не умел, потому что с подобной допотопной техникой прежде не встречался. В Макеевке ковши с металлом держали на весу мостовые краны, они же перемещали ковши с места на место.