— Почему вы смеетесь, господин Коршунов? — обескураженно спросил он. — Я сказал что-то забавное?

— В разгадке должна быть новая загадка и координаты, — успокоив дыхание, ответил Андрей. — Тело — это сосуд, которое злые гении наполняют ошибками. Это разгадка. Человечеству не выжить, если не исправить их. Вопрос — как?

— Обычный вопрос, — пожал плечами Дэвид. — Это первое, что приходит в голову. Приходит… — опешил Дэвид. Неужели он сказал именно то, что Андрей хотел услышать?

— Ты прав. Первое, что приходит в голову. Но никто не задал этого вопроса, кроме тебя, — Андрей по-свойски обнял Дэвида за плечи правой рукой, и тот смутился. На Андрея это было совсем не похоже. — Теперь у нас есть вторая загадка. Осталось только узнать координаты… погоди-ка…

— Эй! Что? Что там у тебя? Чего ты смеешься? — Тадеуш возник буквально из ниоткуда, зная, что наберется совсем не много случаев, когда Андрей обнажал свои зубы, и еще меньше, когда это была улыбка.

— Я совсем не сомневался, что ты появишься вовремя, — ответил Андрей гораздо тише, чем мог бы. Он не хотел, чтобы их кто-то услышал, и Тадеуш мгновенно принял правила игры, поумерив свой пыл и подойдя ближе довольно беспечно. Он спрятал руки в карманы и пару раз пнул ботинками песок. — Дэвид повредил руку и теперь его терзает лихорадка. Хорошо бы ему отдохнуть пару дней, но тогда меня совершенно некому будет охранять. Не хочешь проехаться до третьей загадки моим телохранителем?

Ветер свистел и выл, переливаясь грустными мелодиями скорби. Он трепал черные подолы скромных платьев и длинные волосы, падающие на бледные лица. Слезы. Крупные, прозрачные, похожие на хрустальные или ледяные, застывшие на холоде жгучей утраты.

«Что потеряли мы сегодня?»

Крупицы золота…

Что будем мы помнить о них?

Все…

— Мы никогда не забудем о них. Никогда.

Черная процессия шла по холмистым склонам, овеваемая ветрами, пригибающими к земле длинную траву. Зеленая и тревожная, она хлопала по темным одеждам, словно плетьми. С неба падал дождь, крупными каплями, такими, что они смачивали ткань и та прилипала к озябшим телам. Уносимая ветром влага ударялась о теплые щеки вдов и детей, смешиваясь с солью на коже.

Ведь дождь синоним слез…

И вот, они дошли до мелкой вереницы из глянцевых сосудов, почти невидимых из-за высокой травы. Символы. Везде символы и глубокая скорбь. Мокрые стебли прилепились к обожженным глиняным поверхностям, покрытых лаком, будто жизнь не могла отпустить погибших. Трава жива, и они тоже никогда не уйдут от нас. Они будут жить в наших сердцах.

К сосудам потянулись руки. Маленькие, большие, тонкие и толстые, мужские и женские, из плоти и крови и механические. Руки держали цветы. Крупные лепестки алых роз лизнули глянцевую поверхность сосудов, в которых упокоился прах. Прах всех сожженных, что окончили жизнь в треугольнике «Магуро». Марс скорбел. Марс не мог вынести этой потери.

Сто пятьдесят семь унесенных вечностью душ. Запомните их имена. Они написаны на скрижалях ищущих справедливости.

Каждый шевелил губами, произнося слова печали и утраты, но слова не были слышны за рваным гулом падающих капель дождя. Нет, это не дождь… это гул наших обливающихся кровью сердец.

После безмолвной речи руки берут по сосуду. Механические пальцы крепко держат такую легкую тяжелую ношу...

Они тоже скорбят. Дроиды не остались в стороне от общей боли.

Вдали, прогревая жаркие сопла, готовятся к взлету быстрые джеты. Они поднимут скорбящих на орбиту, и те развеют прах.

Как жаль, что на небо нельзя поднять целый Марс, чтобы простились все те, кто проливает слезы…

Вслед ушедшей далеко процессии плелся немощный старик, сгорбленный под тяжестью великой утраты. В ладони он сжимал трость, ибо хромал и ноги его заплетались. Так сильно подкосила его трагедия… Деревянная трость со стальным набалдашником впивалась во влажную землю, протыкая корни травы. Шаг, еще шаг… он не мог не дойти, потому что должен.

И вот, с великим трудом, в совершенном одиночестве он восходит на один из джетов, где его ждут остальные. Стоит в толпе, мокрый и печальный, и его ладонь дрожит, не по-старчески крепко сжимая костяную рукоять трости.

Камера скользит от испачканных в грязи поношенных ботинок к промокшим брюкам, потом переключается на шершавые сморщенные пальцы, плывет по выглаженной ткани поношенной рубашки, резкая смена кадра — моргает красный от недосыпа глаз. Сморщенные влажные веки свисают вниз, обнажая красные реки сосудов, и старик плачет вместе с родственниками безвременно ушедших. Плачет тихо, скорбно, скрывая боль более великую, чем может показать.

Ибо сдержанность – признак достойного лидера достойной планеты.

Он сам берет в руки прах, и сам развевает его на орбите. Чтобы ветер, дожди и соль жизни вернула нам погибших.

Они обретут новую жизнь, пролившись на Марс дождем, они будут тянуться к солнцу густыми стеблями и крепкими ветвями.

Ибо нас не сломить.

Старик смотрел вдаль, в космос, будто видел каждую песчинку развеянного праха, блестящего в лучах восходящего Солнца.

Когда на экране пропали большие буквы, безмолвие наконец оборвалось.

— Эти доблестные граждане сложили свои головы за наше общее будущее, — тихо молвил Эльтар Даррел, проливая крупные слезы. Они текли по шершавым щекам, забиваясь в глубокие морщины, тихий охрипший голос слышала вся планета. — Мы обязаны остановить тирана, который не остановится ни перед чем. Нэнсис обрекла на погибель жителей нашей прекрасной планеты, словно они никчемный скот. Она убила их, и мне больно. — камера отходит чуть назад, и теперь зрители видят старика ровно по пояс, стоящего в полуоборот к сияющему иллюминатору. Он все еще смотрел на прах, и яркие лучи ложились на немощное тело. Слова звучали вдумчиво и хрипло: — Нэнсис убила и покалечила не только десятки достойнейших граждан, но и уничтожила удивительное творение. Его звали Хорус, и он должен был возвеличить Марс над всеми остальными колониями. Эта разработка не должна была причинить вред жителям нашей планеты. Вовсе нет… она должны была сделать их сильнее. Кем бы мы были, если бы не сделали выводы из прошлых ошибок? Кем мы станем, если отвергнем прогрессивные разработки умнейшей нейросети? «Венет» пал. Он уже не вернется. Мы отрубили все худшее и использовали все лучшее. — старик нахмурился, лицо его стало черствым, как горбушка хлеба, пролежавшая на солнце больше суток. — Но она наплевала на наши старания. Она наплевала на вас! Нужно ее остановить. Помните — «Голем» поможет во всем. Полное содействие в гоне. И да благоволит нам удача.

Далее камера смещает свой фокус и за спиной старика проступают скорбные лица… семьи погибших, что несут на плечах боль утраты.

Тадеуш брезгливо отключил проектор, откинувшись на жесткое кожаное кресло:

— Идиоты.

Андрей размял задубевшие пальцы, а затем снова взялся за весла:

— Ты о ком? О тех, кто это снял или о тех, кто это смотрит?

— И о тех, и о других. «Голем» пытается свалить всю вину на повстанцев, хотя всем понятно, что он знатно обосрался, а люди жрут это дерьмо и просят добавки.

— Ты слишком категоричен, — у Андрея устали руки, ведь Тадеуш ему ничуть не помогал. Он бросил свои весла еще полчаса назад. Вода тихо плескала за бортом и были слышны сонные трели птиц, — После падения Союза прошло не так много времени, экономика еще не полностью перестроилась, люди не отошли от шока.

— Перестроилась? — прыснул Тадеуш. — Да она несется в клоаку на полной скорости.

— Есть много вещей, с которыми я с тобой не согласен, однако тут ты прав.

— «Голем» намеренно душит экономику, перестраивая ее под дроидов. С их возможностями и ресурсами Марса можно было давно заткнуть Землю за пояс.

— А вот тут ты не прав.

— Хорошо, — Тадеуш поднял руки, показывая содранные ладони. — Может, и не заткнуть, но хотя бы повилять золотой задницей. Только все, что сейчас делает Марс — снимает штаны и показывает задницу Земле, делая вид, что у него все замечательно — прошлый режим пал, государство процветает. А задница-то голая, сколько ее не показывай. И далеко не золотая. Корпорация искусственно вытесняет людей, заменяя их дроидами. Экономику перекосило, как лицо шлюхи во время платного оргазма. Странно, что никто не замечает мечты этого полоумного. Они смотрят в проектор и скорбят по погибшим, хотя не помешало бы скорбеть о себе.