— Жена.

Дэвид сделал осторожный шаг назад. Перед его глазами задымилось, и стало немного тревожно. Но запаха он не чувствовал, потому как ветер дул в другую сторону. Пока что хорошо, пока что безопасно. Любопытство заставило его остаться на месте, несмотря на возрастающую тревогу. Дэвид хотел бы сказать пару слов соболезнований, и еще раз извиниться. Правда, не знал, за что, просто возникло такое желание, но он совсем не мог подобрать слов. Поэтому глупо спросил:

— Это все, что осталось?

Андрей провел пятерней по засаленным длинным волосам:

— Скажем так, из меня вышел не очень хороший отец. Наверное, это у меня наследственное.

— Почему? — удивился Дэвид. — Разве Артем Коршунов был плохим отцом? Он бросил вас?

— Да, совершенно бессовестным образом. Он погиб, когда мне было два года.

— А вы его помните?

— Очень смутно.

— А я вот не помню своего, — Дэвиду почему-то захотелось быть откровенным. — Некоторые говорят, что он был просто экспериментом. Его даже как человека не было.

— Что ж, твой отец оказался чуточку честнее.

Сделав еще одну глубокую затяжку, Андрей выдохнул густой дым ноздрями, на мгновение став похожим на огнедышащего дракона. Потом затушил сигарету о песок и выкинул, точно так же как первую:

— Брось, — сказал он, поманив рукой Дэвида. — Лучше сядь. Мне нужна твоя помощь.

— Какая? — спросил Дэвид, сделав два осторожных шага вперед.

Он опустился рядом, поджимая с подозрением ноздри. Через пару секунд он расслабился, не почувствовав запаха табака. Это были какие-то другие сигареты, не классической марки.

— У тебя есть удивительная способность попадать в самую точку, — Андрей подогнул ноги, кинув локти на колени. — Твои наблюдения наталкивают меня на нужные мысли.

— Ну что вы, господин Корушнов, — стушевался Дэвид. Щеки его были красными, то ли от лихорадки, то ли от смущения. — Я не умею делать того, что вы говорите. Стреляю я метко, но загадки разгадывать у меня совсем не получается.

— Может, я неправильно выразился. Твои замечания бьют точно в цель. Не обязательно разгадывать загадки. Главное, чтобы они достигли нужных ушей. Моих, — пояснил Андрей, стараясь тщательно подбирать слова. Обидеть Дэвида можно было легко, и Андрею совсем не хотелось этого делать. И вовсе не из-за того, что тот мог дать сдачи. Может, он просто слишком устал? — Скажи что-нибудь про Нэнсис, про эту змею. Все что угодно.

Дэвид задумался, нахмурив крепкий лоб. Лихорадка была в самом разгаре, и крупные капли пота стекали по сгоревшей на солнце коже. Дэвид действительно старался думать, но у него не получалось.

— Я же уже говорил много слов в самом начале, — начал он оправдываться. — И даже вопросы задавал. Может, подойдет что-нибудь из этого?

— Нет, не подойдет, — Андрей наблюдал, как игроки начали разделывать мозги гигантской змеи. Ничем хорошим это не начиналось и, конечно же, ничем хорошим не закончится, но вставать на пути авантюристов было плохой затеей. Никто им в этом не препятствовал, полицейские охраняли периметр и не вмешивались в действия игроков. — Нужно что-то другое… знать бы, что.

— Может, измерить змею? Какая длина у ее хвоста? — спросил Дэвид.

— А тебе это зачем?

— Я… я не знаю, — Дэвид смахнул пот со лба. — Вы же сказали сказать первое, что придет в голову.

— Не совсем так… не важно. Все равно не то, — Андрей приподнял уголок рта. — Эта змея большая, но ее размер не имеет к разгадке никакого отношения.

— Жаль, — расстроился Дэвид. — А ее внутренности? Она очень сложная и ее трудно собрать. Тот мужчина сказал, что ее сделал злой гений.

— Злые гении, добрые гении, просто гении… много их сейчас на Марсе. Планета слишком мала, чтобы выдержать всех.

— А разве бывают просто гении? Вильгельм сказал, что гении бывают только злые.

— Вряд ли наберется много людей, которые изобретают что-то с намерением убить. Как правило, все что создается — создается с добрыми намерениями.

— Так думает Нэнсис?

— Нет… так уже думаю я, — вздохнул Андрей. — Все дело в том, в чьи руки потом перейдут разработки. Обычно эти люди начинают дело с войны, и как правило до гениальности им очень далеко.

— Значит, Вильгельм ошибся?

— Тебя это удивляет?

— Мне почему-то всегда казалось, что дроиды редко ошибаются.

— Ошибаются все.

— И все-таки мне кажется, что она какая-то не такая, — Дэвид стеснялся признаться, что согласен с Вильгельмом, и не хотел говорить это напрямую, надеясь, что Андрей и без того поймет. Он все-таки следопыт.

— Так кажется, потому что любая гениальность выделяется из серой обыденности. А все что выделяется, вызывает либо любовь, либо ненависть. Помнишь вспышку Бетельгейзе?

— Я маленький был тогда.

— Она была очень яркая, и многих напугала.

— Говорят, в то время несколько месяцев не было ночи.

— Да, некоторые говорили о конце света, хотя прекрасно знали о взрыве сверхновой, — ветер нагнал на лицо Андрея черные волосы и тот смахнул их резким движением головы, — Конец света так и не наступил.

— Я люблю ночь, потому что сплю, а спать очень приятно. Только темнота… если не закрывать глаза, она… мешает... — Дэвид постеснялся признаться, что боится темноты. Но Андрей должен был сам догадаться, он все-таки следопыт. — Но, если бы ночь исчезла на два месяца, я бы испугался.

— Так вот, представь, что вспышка Бетельгейзе — как изобретение. Яркое и запоминающееся, и ломает серую обыденность. День, ночь, день… а тут бах — и два месяца белого неба. Это вызвало страх, панику. Ненависть. Неприятные чувства, правда?

— Очень неприятные.

— Вот и гениальность вызывает неприятные чувства. Не потому что она злая, потому что выделяется. А многое, что выделяется — пугает и кажется злым. Понимаешь?

— Угу, — соврал Дэвид. — Значит, глава «Голема» просто гений?

— О, нет, — усмехнулся Андрей, задумчиво глядя вдаль — туда, где копошились игроки на фоне стальных обломков. — Эльтас Даррел как раз из тех, кого можно назвать злым гением. Судя по тому, сколько дроидов сейчас на Марсе, он с самого начала задумывал убить всех.

Дэвиду было безумно приятно, что Андрей говорит с ним о таких вещах. О гениальности, об изобретениях, об умных людях, вспышках сверхновых и все такое. Он мог бы разделить эту беседу с кем-то более подходящим, с каким-нибудь дроидом, или игроком, который натащил в пустыню кучу приборов и роется сейчас во внутренностях механической змеи. Или хотя бы с Тадеушем, который выглядел капризным и маленьким, но был следопытом, и уж точно умел думать лучше него. Только Андрей сидел сейчас рядом с ним и разговаривал, будто он его коллега. Поэтому Дэвид старался соответствовать моменту, и умудренно кивал всему, что Андрей говорил, даже если ничего не понимал.

— Это змея слишком большая. Вот если бы она была немного поменьше, она смогла бы ловить кротов, — со знанием дела рассуждал Дэвид. — За городом много кротов, у самого моря. Они таскают морковку и спасу от них нет.

— Кроты не едят морковь, они питаются червями и насекомыми. И змеи не ловят кротов.

— А вот неправда, — резко возразил Дэвид, лихорадка подстегнула его возмущение. — После них все грядки перекопаны и все торчит, и урожай гибнет. Вся морковь покусанная и гниет.

— Как пожелаешь.

— И вообще, все должно быть на своих местах, — Дэвид говорил сейчас Андрею то же самое, что Кубику совсем недавно. — Орлы должны летать в небе, жуки копошиться в земле, а змеи есть мышей и кротов. А эта змея слишком большая для полезного дела.

— Да уж, та еще ошибка… — становилось холодно, Андрею отчаянно захотелось горячий кофе и удобную постель. Все уже собирались в город, видимо, пора и им.

— Очень большая ошибка. Совсем не полезная и не функциональная. Как ее исправить?

Андрей оторвался от созерцания темнеющей пустыни и повернул голову, пристально посмотрев на Дэвида. На его губах появилась улыбка, очень быстро она перешла в ухмылку, а потом в смех. Андрей смеялся и смеялся, лихорадочно и нервно, чем вызвал у Дэвида полнейшее недоумение.