— Странно, что тебе это вообще пришло в голову. Мои кошмары и так полны тревог. Не заставляй еще тревожиться и за тебя.

Найман уже пережил свои лучшие годы, кожа его истончилась и сморщилась, движения рук были не такими твердыми, как раньше, взгляд не таким зорким. Во рту осталось всего два своих зуба, и еще четыре искусственных, помогающих ему прожевывать кашу. От остальных он отказался, как и от любых имплантов в своем теле: хороших рук, красивых ног, прямой спины и сильного сердца. Это был старый сгорбленный карлик с немного длинноватыми ручками и кривыми ногами. На отсутствующей шее покоилась полу лысая голова, и с каждым разом ветер уносил с нее остатки седых волос. Поэтому Найман старался реже бывать на открытых местах, а еще потому, что скверно бегал и ужасался любых препятствий на своем пути, будь то тротуар или ступенька. Он любил широкие халаты, покрытые причудливыми разводами, густое пахучее молоко и сговорчивых женщин, кормящих грудью.

Спрашивать его про рай — все равно что вещать на площади, полной людей, насколько он безобразен. Все было настолько очевидно, что лежало на поверхности без какого-либо подвоха. А его глупые шутки…

Да, Найман был далеко не красив. Урод — он сам часто называл себя так, не стыдясь напомнить об этом остальным при каждом удобном случае. Наверное, он даже гордился коротким телом и кривым лицом, а потому смирился со своей внешностью ради высшей цели. Достичь рая. Ради рая он и остался таким — немощным, сгорбленным, отвращающим взгляд.

Очевидно, Нэнсис опять не поняла его шутки, она редко улыбалась и не видела толка в праздности. Хитро улыбаясь, Найман вынул дрожащими пальцами небольшую шкатулку из широких карманов широкого халата. Он знал, что Нэнсис простила ему неуместный задор.

— Вы столько лет знаете меня, Нэнсис. Мой горб маячит перед вашими глазами чаще, чем собственное сердце. Я такой, потому что не хочу менять вечность на гору алмазов, — Найман открыл длинную шкатулку, достал оттуда несколько пахучих палочек благовоний. — Не знаю, калечит ли киборгизация души, и мешает ли им протиснуться в рай… у меня нет анализаторов, чтобы проверить это. Но я уверен, что лучше не рисковать. — Найман кивнул со знанием дела. — Если рай существует, лучше не ссориться с его владельцем. А если нет… что я теряю?

— Тебе тяжело, Найман.

— Вы не правы. Оставаться таким, каким тебя создала природа легко. Для этого нужно просто ничего не делать.

Он один из немногих, кто мог сказать Нэнсис «вы не правы», и при этом сохранять абсолютное спокойствие. Нэнсис любила его за это. А еще за то, что он тоже калека. Только, в отличие от нее, у Наймана было все в порядке с душой. Он не просыпался по ночам от того, что захлебывался в лужах крови, втекающих в красные реки, а реки — в алые океаны. Давно прошли те дни, когда Нэнсис погружала в них только руки — до самых локтей. Теперь снились только те, в которых она тонула с головой.

— И в чем радость твоей жизни, Найман? — тихо спросила Нэнсис. — Неужели ты живешь только высшей целью? Так помпезно. Мне никогда не нравилось... как-то… пусто. Высшая цель… звучит, как ничего.

— У меня есть шоколад, — улыбнулся кривой улыбкой Найман, засветив острый зуб в правом уголке рта. — Я люблю розовый, с клубникой. Правда, после него гадишь жидким, но это вполне переживаемо.

— Я так и не привыкла к тому, что мне не нужно дышать, — призналась Нэнсис, прикрыв веки. Найман поджег благовония и дым взвился вокруг ее головы, лаская щеки и заставляя слезиться единственный глаз. — Мне все время кажется, что внизу у меня легкие. Я иногда пытаюсь вдохнуть, хотя знаю, что не смогу. Меня охватывает паника, я задыхаюсь. Прошло уже тридцать с лишним лет, а я так и не привыкла.

— Вы можете сделать себе искусственные, чтобы они расширялись и сжимались, как настоящие. Так вам будет легче.

— Как мое сердце?

— У вас настоящее сердце.

— Рядом с настоящим сердцем не может быть искусственных легких. Мне кажется, я давно должна забыть, как дышать ими… только это не так-то просто сделать. — Нэнсис помедлила немного, помяв упругие силикоберовые губы. — Я сделала много плохого, Найман. Поэтому и спрашиваю, где мое равновесие? Где та черта, за которой я теряю право на рай?

— Если честно, я думал, что вы уже давно от него отказались.

Он был настолько же жесток, насколько и правдив. Однако Найману, как и всем, было свойственно ошибаться. Нэнсис не отказывалась от рая, она лишь ходила вдоль черты и боялась свалиться не в ту сторону. Кровавые реки имели бурные потоки, они с легкостью подтолкнут ее.

Эти слова она ему тоже простила.

Найман просеменил к дивану, на котором свернулось тело Нэнсис, взял небольшую подставку под ноги и вернулся к столику. Кряхтя, он забрался на нее, чтобы увеличить свой рост. Так его руки могли дотянуться до маленьких кнопочек на подставке для головы. После того, как Найман раздробил кости в руках и вытянул их с огромной болью, они стали длиннее, но недостаточно.

— Я снижу нейронною проводимость, чтобы вы могли заснуть.

— Ты всегда был предельно честен, Найман, — Нэнсис никогда не расстраивалась, когда он говорил то, что думал. Так она вовремя избавлялась от иллюзий. — Думаешь, я пытаюсь создать утопию?

— Я никогда так не думал.

— Любые наши поступки оставляют следы на судьбах других людей. Мои следы — это раны, — Нэнсис уже чувствовала знакомый холодок на затылке — предвестник тяжелого сна. Найман настраивал колыбель. — Трехмерный мир слишком твердый для всего идеального. Сплошная тюрьма испытаний, где неизбежно рождаются хищники.

— Вы хотите сделать этот мир лучше. Без хищников.

— Неправда. Так не бывает.

— Идеального мира?

— Утопия синоним неудачи.

— В раю хищников нет, только ягнята, — с улыбкой произнес Найман.

— Не знаю, не уверена… я всего лишь пытаюсь оттянуть конец, чтобы спасти как можно больше душ. Разве это так плохо?

— Наверное, совсем не плохо.

Мысли начали путаться, дым витал и щекотал кожу на голове, реальность начала плыть.

— Эльтар говорит, что они совершенны. Что их души лучше, чем человеческие.

— Я смотрел ваши записи, Эльтар так не говорил. Он говорил про сознание.

— Он сам не знает, что это такое. Эльтар может описать его свойства, а сказать, чем является сознание — нет. Это свойство глупого человека — давать определение тому, чего не понимаешь, — Нэнсис попыталась сделать вздох, но у нее снова не получилось. Запаха благовоний она не чувствовала — не хотелось перегружать мозг перед сном. — Если они действительно лучше, то что делать нам, которые хуже?

— Наверное, уступить им место.

— Думаешь, это действительно так?

— Не знаю, — честно признался Найман. Он привык, что Нэнсис часто сомневается, но только потому, чтобы упрочниться в своем мнении. Через пять минут у нее уже не останется сомнений, и она станет прежней. — Зачем заселять землю идеальными существами, если она нужна именно для того, чтобы неидеальное делать идеальным? В этом нет никакого смысла.

— Смыслы… мы только и делаем, что гоняемся за ними, — слегка улыбнулась Нэнсис, будто поймала что-то. — Можно сойти с ума, если хочешь немного прикоснуться к истине. В безумии есть какое-то очарование, не находишь?

— Только если в вашем исполнении. У вашего безумия очаровательная улыбка.

— Оно улыбается истиной. Иногда логика мешает видеть суть вещей, а безумие плюет на логику. Тогда-то истина показывает свое лицо. Только это опасно. Можно угодить в еще большую тюрьму. Слишком дорогая цена для прикосновения к вечности. Легче просто дождаться смерти.

— Вы нетерпеливая особа, — хохотнул Найман.

Эту шутку Нэнсис оценила.

— Я не стремлюсь в рай, ты сам сказал.

— Да уж… от вашего праведного гнева редко кому удается спастись.

— Если добро потеряло способность уберечь другого от его же греха, значит, это не добро, а зло. Если кто-то хочет убить, нужно убить его желание. Даже если потребуется уничтожить тело.