Поэтому он утверждал, что чувствует себя связанным узами происхождения как с червем, так и со звездами; как с незабудкой в цветнике, так и с громадными Уральскими горами; как с дубовыми лесами, шумящими перед его скитом, так и с болотными ящерицами; как со зверями, так и с ангелами, что странствуют в Бесконечности, служа Абсолюту. И добавлял:

"Панорама природы — это поэма хвалы Создателю, самое неопровержимое доказательство его существования и его любви к нам. Я не понимаю, как могут существовать неверующие и атеисты, когда всё говорит нам о Боге и свидетельствует о его отцовстве в Творении. Мы вечно живем в божественной атмосфере, наслаждаясь вибрациями, распространяемыми божественной любовью, участвуя в дарах самого Божества, ибо, созданные Им, мы есть его сущность и, следовательно, тоже божественны!"

И поэтому этот философ-князь разговаривал с растениями в своем саду, беседовал с розовыми кустами и дубами, которые сам посадил среди молитв и выражений любви к вселенной; нашептывал нежные песни пчелам своего улья, призывая их участвовать в божественном концерте Творения, щедро давая мед человеку, чьими сестрами они являлись, поскольку человек не умел его производить и нуждался в нем для питания и даже лечения в определенных обстоятельствах. Он говорил с бабочками, благодаря их за то, что они украшают жизнь человека своей грацией крылатых цветов; с птицами — за их нежные или захватывающие мелодии, которыми они умели славить Творение и трогать сердца созданий, и предлагал им в обмен на их мягкость в мире ежедневное пропитание маленькими зернами и крошками, которые заботливо отделял от своего обеденного стола.

Он также обращался к скоту, работающему на гумнах, к лошадям, трудящимся в поле, которых благодарил, ласково поглаживая за помощь, которую они оказывали ему самому и его мужикам, будь то в пахоте, в обработке земли для посева, или в путешествиях и перевозке товаров, и никогда не позволял, чтобы в его владениях пренебрегали должным обращением с ними, поскольку считал их детьми того же Бога и, следовательно, своими братьями, хотя и находящимися на более примитивных уровнях. Он говорил со звездами, ветрами, с самой Землей, которую возделывал с неустанной заботой:

"Если Бог — Отец душ, то вы, моя любимая, — мать людей, великая кормилица, которая дает им тело, столь необходимое для пути эволюции, питая его для грандиозных задач, которые оно призвано выполнить на планете в подчинении вечным законам! Благословенна будь, о Земля, за неоценимую службу, которую ты несешь человеческому роду!"

И всё это он произносил шепотом и ласково, сладчайшим голосом, как в молитве, иногда чистейшими стихами, которые сам сочинял в счастливых импровизациях, будучи вдохновенным поэтом. Его слуги говорили, что он имел обыкновение целовать розы, листья лип, ветви яблонь, стволы дубов и саму землю; и что голуби часто садились на его плечи и руки, пока он разговаривал с ними и улыбался, счастливый и растроганный.

Однажды один нескромный друг, тайно наблюдавший за ним, услышал, как он говорил сам с собой:

"В школах Востока учат почитанию природы, любви к творению. Когда Франциск Ассизский, святой римских католиков, избранная душа ученика Мессии, путешествовал по Востоку, кто знает, посещал ли он и учился ли чему-нибудь у учителей Тибета? Или же он прежде носил в сердце, как духовное наследие, сладкую интуицию вечных Истин, практикуя их, ничему не учась?"

Другой утверждал, что слышал, как он сказал следующее, задумчиво созерцая мертвую птицу:

"Нет, она не исчезнет навсегда! Всё возрождается и увековечивается в лоне божественного Творения. Пока сущность, давшая жизнь этой птице, возвращается в божественную лабораторию, чтобы оживить новые подобные формы в героическом созидании будущей целостной индивидуальности, ее клетки, однажды отделившись от материальных тканей, войдут в состав других тел, увековечиваясь в возвышенных метемпсихозах. Кто знает, может быть, они придут освещать лучше зрачки моих глаз или возвысят биение моего сердца?"

Сергей Соколов был музыкантом, виртуозно играющим на флейте и лютне. После возвращения с Востока он приобрел привычку давать концерты в честь своего скота и растений. Его можно было видеть прогуливающимся по аллеям парка в сумерках, лунными ночами или на рассвете, играющим на флейте или аккомпанирующим себе на лютне, напевая нежные песни вполголоса с трогательной мягкостью. Он верил, что музыкальные вибрации укрепляют жизненные соки растений, оживляя их для таинства прорастания и роста. Порой, когда розовые кусты или крыжовник, яблони или лилии выглядели хрупкими, с неясными оттенками хлорофилла, он садился на землю рядом с ними, скрестив ноги, подобно магам и факирам, которых встречал на Востоке, и играл нежные или живые мелодии, или пел вполголоса, убежденный, что растения получат пользу от вибраций его любящей музыки. А когда пшеница, рожь, картофель или овес пробивались из земли, нежные и хрупкие, он ходил вдоль борозд полей, играя на своей флейте, уверенный, что так оживит их жизненные силы, чтобы они росли и давали обильный урожай в его владениях.

Никто никогда не видел его раздраженным чем-либо. Из его сердца исходили только благословения всему окружающему, а с его уст слетали лишь ласковые, серьезные и мудрые слова. Его манеры, поступки и сама жизнь были подобны поэмам, возвышающим всех, кто приближался к нему, и те, кто был доброй воли, учились у него возвышенному секрету быть счастливым в Боге, создавая царство Небесное внутри себя через развитие добрых качеств характера и сердца. Ни друзья, ни слуги (рабов у него не было) не критиковали и не высмеивали его за такое поведение. Напротив, они уважали эти привычки, считая их прекрасными, хотя и не понимали их. Некоторые считали его мистиком, святым в человеческом теле, ангелом в мужском обличье. Другие верили, что он маг, факир, колдун или безумец. Но Сергей не был ничем из этого, а был лишь добродетельным человеком, философом, увлеченным трансцендентными вопросами, с тонкой душой художника, щедрым сердцем поэта и идеалиста. Несомненно было то, что все его любили, ибо доброту, которую он проявлял к растениям и животным, он в еще большей степени распространял на окружающих его людей.

Однако этот необыкновенный человек, миниатюрный ангел, истинный философ, святой в глазах тех, кто его любил, мистик и учёный, глубоко почитающий Бога и его Творение, к тому же будучи врачом; эта добрая душа, изгнанная на Землю, казалось, понимавшая вибрации растений и разум животных, которые также любили его, и который своей сладчайшей музыкой помогал плодоношению яблонь, лучшему колошению пшеницы и более интенсивному благоуханию роз и фиалок; этот просветленный наукой разум, этот образованный ум, беседовавший с природой, проливая радостные слезы, находя в её тайнах ответы на высшие вопросы собственной мысли, этот человек однажды совершил серьезную ошибку, ошибку, которая могла бы иметь для него катастрофические последствия, остановив его продвижение по пути общего прогресса, если бы прежде всего он не обладал уравновешенным характером, подготовленным ко всем испытаниям, свойственным человеческому состоянию.

Этот человек однажды полюбил женщину!

Полюбил так, как только мог и умел любить человек с его душевными качествами.

И эта женщина звалась Ольга Надя Андреевна Кивостикова, и была она графиней.

II

Разочаровавшись в обществе из-за своих передовых взглядов на мораль и справедливость, а также в религиозной ортодоксии, в которой он не нашел истинного выражения христианского идеала, князь Вяземский по возвращении в Россию укрылся в своем уральском поместье. Он решил вести простую и достойную жизнь, посвященную любви к Богу и ближнему, следуя простому христианству первых учеников Назарянина. В то время поместье было лишь загородной резиденцией Вяземских, которые, как и всякие русские дворяне, владели также домами в Москве и Санкт-Петербурге. В результате раздела наследства это владение досталось Сергею, и он был этому очень рад, несмотря на плохое состояние имения. Получив его, он избавился от двух своих резиденций в Москве и Санкт-Петербурге, продал другие принадлежавшие ему земли, отреставрировал усадьбу в выраженном восточном стиле и поселился в ней.