"Придите ко Мне все страждущие, и Я успокою вас…"

"Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме…"

И тогда, мой друг, прекрасный свет надежды направил мои силы, рассеянные неверием в Бога, которое вело к самоубийству…

"Я есть Путь, Истина и Жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня…"

"Отче наш, сущий на небесах…"

"Ангел-хранитель мой, оберегай мою судьбу, ради любви к Богу…"

Это был терпеливый, нежный голос моей матери, повторявший уроки детства в моих ушах… Это были сладостные фразы, которые теперь, извлечённые из глубин моего сознания, смешивались с хрипами моего отчаяния, настаивали, упорствовали, укреплялись в моих мыслях силой воспоминаний, эхом отзывались в моём сердце, во всём моём несчастном существе, преодолевая тревоги и подавляя мятежи, чтобы дать мне равновесие, необходимое для новых путей…

Через воспоминания моего детства, через уроки, полученные от доброй воли моей матери направить меня к добру, да! я теперь восстанавливаю равновесие, укрепившись для новых попыток прогресса в земных пейзажах, которые я обесчестил беспорядочной жизнью, приведшей меня к самоубийству.

Да, мой дорогой друг! Окажите мне услугу, когда возможно, скажите женщинам, которые являются матерями и всё ещё живут на Земле, чтобы они не пренебрегали обучением своих маленьких детей возвышенной морали Евангелия в нежном уюте дома. Семена, посеянные ими в этих начинающих сердцах, прорастут рано или поздно, взрыхлённые суровыми трудами несчастья или прогресса, даже если муки, последовавшие за самоубийством, отметят их в мире страдающих душ как маловерных, которым придётся повторить болезненный опыт земной жизни, от которого они хотели уклониться обманом высшего насилия!

* * *

Вот оно, женщина, послание сына, который нашёл силы для задач искупления собственных ошибок только в уроках веры и морали, которые его мать преподала ему в детстве, когда его жизненные заблуждения сделали его отверженным в загробном мире.

Однажды, выполняя обязанности, связанные с обучением, необходимым мне в невидимом мире для моего личностного развития, мне потребовалось посетить Землю, где я всегда наблюдал столько слёз, иссушающих сердца ближних. Я медленно спустился, без определённой цели… и парил, привлечённый, несомненно, особым сродством, над бедным районом Пьемонта, на заснеженных склонах Апеннин.

Это была деревня бедных крестьян, которые добывали из недр земли пропитание для своих ближних, больше для других, чем для себя, ибо эти мои братья, героические души, рождённые, как и я, из того же Света, были смиренны в своей бедности и довольствовались минимумом необходимого.

Горький привкус печали омрачил удовлетворение, которым в последнее время возвышалась моя душа, при виде той деревни, где проблемы множились без утешительных решений. Я вспомнил меланхоличные дни своего земного существования, когда, ступая по льдам моей родной земли, я странствовал здесь и там в поисках чужих страданий, чтобы Бог, смягчая их через меня, позволил также смягчить и мои собственные страдания, которых было немало.

Теперь я входил из хижины в хижину, навещал крестьян, рабочих, каменотёсов, рыбаков. И опустошение росло в моей душе, потому что я обнаружил, что человек, как и в мои старые времена, прежде всего оставался страдающим, и оставался таковым из-за незнания своего бессмертного предназначения.

Но… дальше, у края хижины с видом на горную цепь, группа женщин дружески беседовала. Впереди тень сосны окрашивала полумраком грубое крыльцо входа, украшенное жасмином и вьющимися растениями, в то время как цветущие липы окаймляли мягкими оттенками возделанную землю, наряду с нежными виноградными лозами, пытающимися плодоносить.

О чём говорили между собой эти бедные крестьянки?…

Их мир был так ограничен, их идеалы так скромны, что не выходили за пределы желания доброго здоровья мужьям и роста детей, которые вскоре должны были отправиться на пашню с отцом.

Я приблизился.

Они были рыжеволосыми и белокожими, с розовыми свежими лицами, как истинные итальянки, полные в своих ярких и обильных юбках, с белыми фартуками и характерными чепцами, которые делали их грациозными.

Да, о чём же они говорили?…

Я остановился послушать их, как когда-то, во время моих одиноких прогулок, встречая то одного, то другого мужика, который приходил просить помощи, которую я никогда не мог им полностью предоставить. И слеза скатилась из моей души при этом меланхоличном воспоминании.

Вот что происходило:

— Да, госпожа Рафаэла, расскажи нашей Гертруде о том, что случилось с тобой этой ночью… может, она перестанет плакать о смерти своего малыша, который вот уже два года как ушёл к доброму Богу, а она, мать, не может его забыть… Расскажи ей…

— Да, Рафаэла, не заставляй себя просить… Расскажи нам снова свой прекрасный сон…

И Рафаэла в то весеннее утро в десятый раз рассказала соседкам свой сон, но теперь у неё был ещё один слушатель, невидимый, которого никто из них не замечал:

— Помнишь, Гертруда, мою Адду?… Она умерла шесть месяцев назад, как раз когда ей должно было исполниться 3 года… и у неё должны были прорезаться последние коренные зубки… Такая живая и бойкая была моя дочка…

— Да, конечно, помню!.. Разве не я кормила её грудью вместо тебя в первые дни, когда молочная лихорадка вызывала у тебя бред?… Она была такой же красивой, как мой Джованино, которого тоже не стало… они были молочными братом и сестрой…

— Помнишь, как я плакала и горевала шесть месяцев, не помня себя, безутешная из-за отсутствия моей Адды, без сил работать в поле, не могла ни есть, ни спать, уже не верила в Бога, который забрал её у меня?…

— Как же мне не помнить, Рафаэла!.. Разве я не знаю, что ты так себя вела?… Разве я не видела тебя такой все эти шесть месяцев?…

— Так вот, Гертруда, этой ночью мне приснилось, — продолжила Рафаэла, — приснилось, что меня пригласили на праздник, где должны были веселиться только дети. Казалось, что этот праздник проходил где-то около Небес…

И я пошла.

Это было цветущее и красивое место, где дети танцевали и пели радостно, напевая гимны, бросаясь пригоршнями лепестков роз, сияющих как звёзды… На их светлых головках были венки из светящихся цветов, а крылья блестели, как должны блестеть крылья ангелов, сопровождающих Святую Матерь нашего младенца Господа…

Очарованная, я любовалась ими, наблюдая за праздником со сложенными руками, словно созерцая ангелов самого рая…

Но вдруг, что ты думаешь я увижу?…

Адду! Мою маленькую Адду!.. Но… грустную, подавленную и плачущую, с мокрыми крыльями, недостаточно яркими, чтобы участвовать в веселье ангелов… потому что её одежды тоже были промокшими, и казалось, что она появилась там тайком, не имея возможности предстать должным образом на таком важном празднике.

— Что это значит, доченька? — спросила я в крайнем изумлении. — Ты, такая грустная, когда была такой весёлой, вся мокрая и дрожащая от холода, словно утонула в потоках нашей реки По… Почему ты не веселишься с другими ангелами, ты, которая была ангелочком моего сердца, сладким благословением нашего Отца в моём доме?…

— Я не могу, мамочка!.. — ответила она со слезами, которые причинили мне боль.

— А почему ты не можешь, доченька?… Разве добрый Бог не благосклонен к тебе?…

— Добрый Бог благосклонен ко мне, да, мамочка… Но дело в том, что в вечности существуют неотменяемые дисциплинарные Законы…

— Честно говоря, я не понимаю тебя, дочка! Если ты ангел… У тебя даже не было времени согрешить… Почему к тебе применяются строгие Законы?…

— Разве ты не видишь, мама, в каком я состоянии?… Такая мокрая, с тяжёлыми крыльями, в тёмных одеждах, лишённых сияния, что не подобает ангелам…