Вот перевод текста на русский язык:

Тебе, мой брат, страдающий и плачущий на ложе боли или в инвалидном кресле. Тебе, кто слеп и не может созерцать телесными очами утешительный солнечный свет или лицо любимого человека. Тебе, кто в меланхолическом полумраке больниц или лачуг продолжает путь собственного искупления — я посвящаю эти страницы, рожденные моей солидарностью с твоей болью.

Л.Т.

I

Всякий, кто проходил по К… проспекту в определенные зимние вечера 1865 года в "Святом городе" Киеве, обычно удивлялся суетливому движению слуг и хорошо одетых персон в дорогих сюртуках возле одного господского дома, окруженного садами с липовыми аллеями, покрытыми толстым слоем снега почти всю зиму. Люди в дорогих сюртуках были врачами и друзьями, которых встревоженные или напуганные слуги постоянно вызывали, чтобы успокоить больного хозяина каким-нибудь новоизобретенным снотворным или чудодейственным успокоительным, а также играми и оживленными беседами, способными унять его страдания. Уже около десяти лет он страдал от ужасной болезни — ревматоидного артрита, или подагры (заболевания, характеризующегося висцеральными и суставными нарушениями с отложением уратов и т. д., согласно медицинским словарям).

С чрезмерно воспаленными и покрасневшими суставами ног, коленей и бедер, настолько красными, что казались уже багровыми; испытывая такую мучительную боль в мышцах, сухожилиях и прочем, что разражался криками и пугающими нервными конвульсиями, несмирившийся больной приводил в смятение немногочисленных членов семьи, разделявших его несчастье и остававшихся верными ему, а также слуг, которые в такие моменты не знали, следует ли им заниматься своими обязанностями или обегать город в поисках всех имевшихся там врачей и аптекарей, чтобы помочь в несчастье их дорогому барину.

Больным был бывший гусарский офицер Императорской гвардии Николая I, а затем Александра II, капитан граф Дмитрий Степанович Долгоруков, герой Крыма, которого я знал во время самой кампании в расцвете его 20 весен, полных мечтаний, амбиций и безмерной социальной гордыни.

Долгоруков был высоким и смуглым, хорошо сложенным и явно благородным, с очень густыми каштановыми бровями — черта, придававшая ему несколько отталкивающий вид суровости, хотя по правде говоря, он был жизнерадостным и приветливым человеком; серые глаза его были острыми, как у кошачьих, и ему очень шла его аристократическая форма гусара императорской гвардии.

Хотя Долгоруков признавал, что был весьма обласкан и даже любим дамами, которые кружились по императорским салонам и вечерам у княгинь и графинь, неустанно чествуя друзей блестящими праздниками и затмевая врагов и соперниц еще более блестящими торжествами, он так и не решился на брак. Возможно, именно эта нерешительность, помешавшая ему жениться в подходящее время, стала причиной мучительных страданий теперь, когда он оказался в положении безнадежно больного холостяка.

Неожиданная личная катастрофа началась еще на поле битвы, куда он решил броситься из чистого военного тщеславия в поисках славы, несмотря на то, что благосклонный император Николай I особенно ценил его и предпочел бы держать при себе, вдали от опасностей передовой, среди гусаров, избранных для личной охраны из лучших представителей русского дворянства и самых гордых и благовоспитанных мужей его армии.

В тот период 1854–1855 годов, несмотря на умеренность климата южного Крыма, зима выдалась крайне неблагоприятной. Градовые бури, докучливые дожди, непрерывные холодные ветры и безжалостный снег, пугающе расстилавшийся повсюду, способствовали многочисленным потерям в царских войсках из-за различных болезней, не считая ранений, полученных многими солдатами во время вражеских атак. Болезни, вызванные сильным холодом и сыростью, такие как пневмония, воспаление легких, скоротечная чахотка, кишечные инфекции, ревматизм, паралич и прочие обычные для окопной жизни недуги, поразили тогда и множество русских солдат. Граф Дмитрий был одним из первых, кто тяжело заболел. Во время взятия Севастополя союзными войсками он уже был в таком мучительном состоянии, что друзья опасались за его жизнь.

Перевезенный почти при смерти в Киев, где проживала его семья и находились его сельские владения и городская резиденция, он сумел медленно восстановиться, но больше никогда не возвращался в Санкт-Петербург на службу в Императорскую гвардию, никогда больше не мог ездить верхом или фехтовать, никогда больше не мог купаться в дружественных водах Днепра, и его больше не видели кружащимся в танцевальных залах под звуки мазурки или польки, которые тогда имели такой успех в самых блестящих европейских салонах.

Тщетно он консультировался с врачами, принимал отвары и составы, подвергался массажам и термальным, теплым и холодным ваннам с последующим растиранием якобы безотказными бальзамическими маслами. Не найдя в России средств для собственного исцеления, он отправился в Германию, где им занимались медицинские светила. Были опробованы рекомендованные воды Бадена, но безрезультатно. И Париж, где, казалось, собрались все земные светила, держал его три года на лечении у самых именитых врачей со всего мира.

Не добившись даже улучшений, которые побудили бы его продолжать, Дмитрий, которого собственная мать называла Митей, вернулся в Россию, убежденный, что не выдержит стольких страданий и что, несомненно, скоро умрет, ибо было бы действительно невозможно, чтобы Бог позволил ему, русскому дворянину, сыну семьи, отмеченной неоспоримой властью богатства и происхождения, потомку князей и героических генералов, ему, капитану императорской гвардии, быть низведенным до жалкого положения тех глупых мужиков, которые рано или поздно становились непригодными к жизни, влача существование под бременем неизлечимых болезней, в которых было повинно их собственное невежество. И как будто говорил сам себе:

"Со мной такого не случится, ведь я человек высшего положения, которому Провидение должно оказывать почтение, и потому не допустит столь унизительного положения, как у неизлечимого паралитика…"

Прошло десять лет с тех пор, как он заболел, а он не только оставался жив, но даже сохранял красоту и румянец, несмотря на унылый вид, сменивший прежнюю жизнерадостность, и несмирение, которое заставляло его богохульствовать, упрекая Провидение за то, что оно превратило его в немощного больного в 30 лет.

В 1868 году состояние здоровья Долгорукова заметно ухудшилось. После одного из особенно острых приступов, которые впечатляли его круг общения в Киеве и пугали родственников и слуг, он обнаружил, что не может ходить даже с помощью костылей или своего камердинера Николая, и даже не может повернуться в собственной постели. Он оказался безнадежно парализован, полумертв в нижней половине тела, вынужден передвигаться в инвалидном кресле и зависеть от других даже в самых незначительных действиях. И, как одна беда никогда не приходит одна, зимой 1870 года уже парализованный Дмитрий пережил горечь утраты графини, своей матери. Он был настолько опустошен этим несчастьем, что думал, что сойдет с ума от тоски! Этот старинный дворец на К… проспекте, затененный липовыми аллеями, производивший такое гнетущее впечатление своим одиночеством, что прохожие, останавливаясь перед ним, говорили, будто он больше похож на мавзолей всех Долгоруковых, показался ему действительно настолько зловещим и невыносимым без матери, что, возмущенный своей судьбой, он приказал закрыть его навсегда и, сев в карету со слугами, отправился в деревню, решив жить даже зимой в своих обширных сельских владениях, наблюдая за ростом пшеницы, ржи, люцерны и сена.