Однако, хотя снежные бури пока не внушали особого страха, холод продолжался вместе с дождями, заставляя их временами останавливаться в каком-нибудь городе или на почтовой станции, чтобы согреться, поскольку граф не мог слишком подвергать себя непогоде без нового ущерба для своего здоровья. Меланья несколько раз предупреждала его о неудобстве этого путешествия, ведь в России зима долгая, и, однажды начавшись, можно ожидать чего угодно. Однако Долгоруков был капризен и нетерпелив, он спешил отправиться и не стал ждать весны. Впрочем, он ни на что не жаловался и даже казался очень бодрым во время путешествия.
— Да, нам следовало бы дождаться весны, Ваше превосходительство, чтобы предпринять столь длительное путешествие! Я боюсь за ваше здоровье… — не переставала предупреждать заботливая Меланья.
— Не называй меня превосходительством, я уже просил тебя об этом? Зови меня просто Дмитрием или Митей, как моя мать, или даже батюшкой. Разве я не называю тебя теперь матушкой?
— Да, батюшка, я послушаюсь. Но просто Дмитрий или Митя кажется мне дерзостью, на которую я не осмелюсь, — отвечала девушка с улыбкой, очарованная добрым расположением больного к ней.
Он оборачивался и, увидев прекрасную улыбку, которую прежде знал серьезной, тоже добродушно улыбался, и его брови расходились, придавая лицу jovial выражение.
Преображение Дмитрия за эти несколько дней было настолько необычным, что пока карета катилась под крики кучера, не перестававшего подбадривать лошадей на дороге, покрывавшейся снегом, она рассеянно созерцала сменяющиеся за окном замерзшие пейзажи и думала:
— Я ничего не понимаю. Что с ним произошло во время посещения больных? Словно в нем происходит возрождение. Я замечаю, что он стал более спокойным и приветливым. Он даже настоял, чтобы Петерс поехал с нами. И так плакал, вернувшись из дома прокаженного, что мое сердце сжалось. У меня еще не было случая расспросить Петерса и Николая. Но я обязательно расспрошу их, возможно, на следующей остановке для смены лошадей. Да, расспрошу…
— Я знаю, матушка, ты жалеешь, что поехала составить мне компанию. Может быть, ты устала и не хочешь разговаривать. Я был эгоистом, я знаю. Но как мне обходиться так долго без твоей заботы? Ведь я уже привык к ней? — воскликнул он внезапно, повернувшись и взяв за руку Меланью, сидевшую рядом с ним, и напугав Петерса, который, съежившись на заднем сиденье, хорошо укрытый двумя шерстяными одеялами, спокойно засыпал под тряску экипажа.
— Да нет же, я не устала! — ответила она, довольная его лаской. — Я просто думаю…
— О чем же ты думаешь, мой ангел, моя красавица? — прошептал он, чтобы Петерс не услышал.
Она взглянула на него удивленно, но еще более довольная:
— Об этом долгом путешествии в разгар зимы… Что мы будем делать в Санкт-Петербурге?
— Зима только начинается, моя дорогая. Мы едем навестить одного мудреца, который живет там, — ответил он и снова улыбнулся, придавая лицу светлое выражение, показывая ряд белых крепких зубов и вновь разведя брови.
— Мудреца… Какого мудреца?… — спросила она.
— Ты его не знаешь… Его зовут Александр Аксаков… Он тоже русский, — ответил он и отвел взгляд, приняв важный вид, словно продолжая про себя: "Эти разговоры между учеными и аристократами — тема только для образованных людей, таких как я, который постоянно читает и учится. Женщины ничего в этом не понимают, ведь они только и делают, что прихорашиваются или заботятся о своей избе.
Однако он определенно ошибался насчет Мелании Петровны, потому что она, естественно поправляя выбившуюся из-под платка блестящую прядь волос, просто ответила, удивив его:
— Ах! Господин Аксаков?!.. Да, я знаю его… Это ученый-психист, основатель и владелец журнала "Psychische Studien", который издается в Лейпциге, поскольку в России такое предприятие было невозможно из-за религиозных, научных и социальных предрассудков. Сейчас он проводит важные эксперименты с медиумом по имени Слейд. Делает души умерших видимыми и осязаемыми.
— Так ты знаешь его и в курсе всего этого? — спросил он несколько разочарованно.
— Лично я с ним не знакома. Но я знаю этот журнал, на который подписана… а также психические труды, переведенные этим ученым на наш язык. Я читала объявление в "Psychische Studien" и в "Revue Spirite" из Парижа, основанном господином Алланом Кардеком, руководителем этого движения. Я жила так печально. Это чтение отвлекло меня, утешило. Дало мне надежду.
Дмитрий был чрезвычайно горд, и ни болезнь, ни потрясение от тех дней высших эмоций, когда он навещал больных, еще не смогли побороть этот недостаток в его характере. Он замолчал, шокированный, поняв, что собеседница более сведуща в трансцендентных и столь достойных вопросах, занимавших интеллектуальные круги Европы, тогда как сам он вынужден был признать, что полностью их игнорировал.
Тем не менее, несмотря на зиму, путешествие продолжалось без происшествий, проходя в приятных и утешительных часах между ними двоими и Петерсом, с долгими остановками в постоялых дворах на станциях, в ожидании, пока утихнут снегопады и расчистят дороги от снежных заносов, затруднявших проезд. Во время этих остановок, поскольку Долгорукову было трудно передвигаться, а погода не позволяла совершать прогулки по близлежащим деревням и поместьям, что всегда приятно для путешественника, они вдвоем располагались перед камином, удобно устроившись в креслах и укрывшись привезенными пледами. Они просили хозяина принести им столик, и, поскольку в багаже у них был металлический самовар, Мелания тут же готовила чай для них, Петерса и двух слуг, а затем они читали друг другу, играли в карты или шахматы для развлечения. Но вдруг они бросали всё, даже чай, чтобы посмеяться. Они смеялись над всем и ни над чем. Смеялись над своим путешествием, над падающим снегом, мешающим продолжать путь, над помятым чепцом жены хозяина, над раздутыми и широко открытыми ноздрями самого хозяина и над веником, которым он подметал прихожую; над храпом спящего Петерса, пока они смеялись, или над редкими прядями волос Николая, старательно уложенными, чтобы скрыть лысину. Они смеялись и без всякой причины, глядя друг на друга. Они были очарованы друг другом. И поэтому смеялись. Они знали, что влюблены и понимают друг друга, что между ними внезапно возникла большая любовь, преображающая их души и судьбы. И потому, что знали это, были веселы и смеялись. Ни один из них не был молод. Ему было уже 40 осеней. Ей — 32 весны. Но они чувствовали себя — он словно ему 18, она — будто ей 15 лет. И это заставляло их смеяться. Им казались забавными они сами и то нежное, очень романтичное чувство, которое наконец настигло их, когда молодость уже прошла. И смеющиеся глаза гусарского офицера гвардии, с совершенно прояснившимися бровями, казалось, говорили, глядя на Меланию:
— Ангел мой, цветок мой, матушка моя, я так тебя люблю! Я только сейчас это понял и очарован своей жизнью! Как будто я любил тебя много лет! Где же я был, что не замечал тебя раньше? Ты жила рядом со мной, служила мне как самая любящая из жен, а я не обращал на тебя внимания! Как я раскаиваюсь! Простишь ли ты меня? Я мог бы быть счастлив с тобой уже так давно!.. но упускал то очарование, которое сейчас испытываю. Понадобилось, чтобы прокаженный — прокаженный! — рассказал мне о женщине, которую он сам любил, которая убила себя, чтобы не быть вынужденной служить ему, чтобы я пришел в себя и почувствовал — да, почувствовал! — что меня опекает такой ангел, как ты, терпеливая и кроткая под моими капризами! Но теперь… Вот я здесь! Я твой! Не Превосходительство и не барин, а раб! Я твой мужик! Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, матушка, и хочу жениться на тебе…
Она понимала и смеялась, и смотрела на него, и в её глазах и смехе он читал ответ:
«У нас ещё так много времени быть счастливыми, папочка! Никогда не поздно познать счастье, которое дарит чистая любовь… потому что любовь в осеннюю пору жизни становится слаще, терпеливее и целомудреннее. Я люблю тебя с юности… ты знал это, дорогой мой! Я буду служить тебе с открытым сердцем, потому что ты для меня важнее всего на свете! Какая мне разница, что ты парализован? Разве любовь смотрит на такие условности? Я люблю тебя за твою душу, за твою болезнь, потому что и твоё несчастье вызывает во мне сострадание. Разве не говорил апостол Павел, что любовь милосердна? Это истинная правда. Если не я, то кто полюбит тебя так? А тебе нужна любовь, мой дорогой, чтобы найти пути, ведущие к Богу. И я согласна выйти за тебя замуж…»
