Он поднёс рисунок к самому носу, но так ничего и не разобрал. Он приклеил рисунок на место и осмотрел остальные художества. Везде примерно одно и то же. Буря, пустыня. Иногда на первом плане оказывалась Соня. Нахмуренные брови, широко открытые, тревожные глаза, развевающиеся кудри. В порывах бешеного ветра они напоминали извивающихся змей, как у Медузы Горгоны.

Он смущенно хмыкнул, разглядывая портрет бывшей жены. Такой он никогда её не видел. А если бы увидел, то… никогда бы не оставил. На рисунках она выглядела живой, настоящей. Этот напряжённый, иступленный взгляд, эти упрямо сведенные к переносице брови, крепко сжатые челюсти! Тут же припомнился небогатый арсенал её реальной мимики. Неизменное выражение безликой безмятежности, как у куклы Барби. Вежливая улыбка, опущенные ресницы, приподнятые в вежливом внимании брови…

Он с удивлением понял, что сопереживает этой нарисованной Соне, как живой. Там вдали за ней виднелась всё та же приземистая коробка. Какое-никакое убежище, и он внутренне пожелал ей достичь его и укрыться от бури.

На хромой тумбочке лежал простой ученический альбом, и он раскрыл его, ожидая увидеть или пустые листы, или снова рисунки, но ошибся. Внутри оказались фотографии, и, без сомнения, именно они послужили автору своеобразной музой. Бетонная одноэтажная коробка посреди запущенного пустыря, а на коробке никаких опознавательных знаков. Давно заброшенная, с выбитыми стеклами.

Он сунул фотографии за пазуху, потом поразмыслил и все, кроме одной, вернул на место. Если бы он был уверен, то забрал бы все и прямиком отправился в полицию. Но он не был уверен. Быть может, фотографии этой развалюхи, действительно, служили лишь безобидным вдохновением для художника, будь то сама Соня или…

Стараясь не потревожить пришпиленные к стеллажам ворохи рисунков, он просунул между ними руку, пошарил по памяти и удовлетворенно засопел, когда на привычном месте между перфоратором и ящиком с гвоздями нащупал заветную связку ключей.

Он до боли в ушах прислушался. В этом пустом и гулком доме он обычно слышал малейшие шорохи, но сейчас слышал только требовательное завывание в собственном желудке. Не в силах сопротивляться ему, он проскользнул на кухню и обнаружил на столе остатки недавней трапезы. Одна тарелка грязная и пустая, а во второй — рядом с горсточкой вареных овощей здоровенный кусок мяса! Он схватил его и вцепился зубами. Говядина давно остыла и была страшно недожарена, но вкус ему показался воистину райским! Жадно чавкая, Женя оглядел кухню. Удивительно, что Соня оставила на ночь такой бардак. Стол сервирован на двоих, но поел только кто-то один. Видимо, второй был не в восторге от сырого мяса. Что ж, сердечное ему за это спасибо!

Он сунул последний кусок в рот, вытер липкие пальцы о велюровое сидение кухонного диванчика и пробрался в прихожую, где при свете уличных фонарей, пробивающийся в крошечное окошко у двери, осмотрел вешалку. Дичь какая-то! Старуха по-прежнему в доме?! Он замер, разглядывая притаившийся у банкетки старомодный зонт с длинной ручкой. А вот и пальто, в котором она пришла…

Он внутренне подобрался, на цыпочках поднялся по лестнице и, стоя на площадке, куда выходили двери второго этажа, прислушался. В ванной тихо, в спальне — ни звука, из приоткрытой двери мастерской струится темнота… На всякий случай, он сунул в спальню нос. Постель пуста и, как всегда, безупречно застелена. На покрывале ни единой морщинки.

Он озадаченно почесал макушку. Может, Сони и вовсе не было дома? Укатила себе куда-нибудь на выставку, а Иду развлекал хахаль? … Будь старуха лет на сорок моложе, паззл бы сложился, явив и неприглядный адюльтер, и поспешное бегство, и забытый зонт… Но нет, ничего не сходится.

Сердце застучало, настойчиво подсказывая, что визит Иды был неожиданным и смешал хозяевам всё карты. Отчётливо запахло криминалом. Надо поторапливаться. Они могут нагрянуть в любую минуту! Женя подавил порыв пройти в спальню и проверить, стоит ли по-прежнему за окном лестница? Боялся, что если она там, он запаникует и тут же воспользуется ей, чтобы удрать. Не солоно хлебавши.

Он хмыкнул. Ну, почему не солоно хлебавши! Хоть пожрал!

Откинув все мысли, он зашёл в мастерскую и включил свет. Здесь ничего не изменилось за прошедший год. Всё те же, похожие на приведения в простынях, скульптуры. У одной из стен удобные стулья и детские высокие креслица для клиентов, у другой — составленные друг за другом и повернутые «лицом» к стене картины. В дальнем углу дверь в нишу, куда Соня убирала свои незаконченные работы и всякий подручный материал — ведёрки с краской, мольберты, холсты. Он взялся за ручку и мгновенье помедлил. Сказывался давний запрет, ведь Соня не позволяла совать нос в этот предел, если там находилась незаконченная работа. Возмущенный собственной трусостью, он резко распахнул дверь…

Сначала ему показалось, что старуха жива. Просто кемарит себе, свесив голову на грудь, а потом понял, что то, что он принял за грудь, на самом деле — выпирающие… лопатки!

Он отшатнулся и приложил руку к разом пересохшим губам. Боже! Да женщина ведь вся переломана, иначе её не смогли бы усадить подобным образом! Он попятился прочь, и думать забыв о том, чтобы проверить пульс или приступить к реанимации, как его учили. Если ты нюхаешь собственные лопатки, реанимация тебе уже ни к чему…

Он выскочил из мастерской и, трясясь, как в лихорадке, захлопнул за собой дверь. Вспомнил, что забыл закрыть дверь в нишу, чертыхнулся, но не стал возвращаться. Плевать! Немедленно звонить в полицию, и если они опять решат, что это его рук дело, пусть! Главное, что и Соня не отвертится! Ведь не станет же она утверждать, что он убил старуху в её мастерской без её ведома!

Он сбежал с лестницы, раздумывая, что делать дальше. Стучать к соседям и просить телефон, конечно! Свой он, боясь, что по нему его могут вычислить, давно выменял у бомжей на еду.

Он решительно шагнул к двери, но вдруг перед глазами, словно прощаясь, поплыла вереница дорогих сердцу образов.

Конопатая Мишина мордашка, радостно раскинутые для объятия руки Маргаритки, ласково улыбающиеся карие, телячьи глаза Юли, смущенно поджатые, неумело подкрашенные губы Лизки. И Васька, важно почёсывающий куцую растительность на юношеской впалой груди.

Что с ними будет? Что изменится, если Соню посадят с ним по соседству? Ведь ясно, что она бы чисто физически не смогла так переломать старуху. И пока он будет талдычить одно по одному в участке, хахаль будет уже далеко. И некому будет помочь детям… если они еще живы, конечно…

Через несколько минут он, нагружённый полиэтиленовыми пакетами, прошагал в гостиную и выгреб из бара весь имеющийся алкоголь. Алкоголь был так себе. В основном, вино. Да, хорошее, дорогое, но в тех кругах, где он теперь вращался, вино не особенно пили. Впрочем, все, что ему нужно в обмен — это немного Интернета, чтобы попробовать разъяснить, что за сооружение запечатлено на фотографии.

…

Нине казалось, что она вечность бродит по этому старому, запущенному саду. Приглушенный свет едва пробивался сквозь густые кроны. Пахло осенними дымками, как в далёком детстве, когда листву собирали в большие кучи и поджигали, вместо того, чтобы гноить где-то на загородных свалках. Под ногами видимо-невидимо кустов голубики, густо усыпанных крупными, спелыми ягодами, а на каждой из разлапистых древних груш — скворечники под треугольными крышами, откуда раздаётся радостный птичий перезвон. Где бы она вдруг ни оказалась, место это дышало в одно и то же время и пёстрой весной, и жарким летом, и дымной осенней прохладой, словно взяв от этих времён года всё самое лучшее. Но больше всего здесь было благостного уединения, мира и добра.