— Иди сюда, дочка, — вдруг послышалось из-за деревьев, — Посиди с нами.

Нина оглянулась и увидела прячущийся за густыми зарослями старый, деревянный особняк. Мягкий вечерний свет струился поверх крыши и уютно озарял широкую, удобную завалинку, на которой сидели двое.

Дочка? Она явно ослышалась, ибо мужчине и женщине было не больше тридцати. Перед мужчиной — коренастым, улыбчивым, в старомодных широких штанах на подтяжках и соломенной шляпе — стоял невысокий мольберт, и он неспешно и размашисто наносил на холст уверенные мазки.

Женщина — высокая, худая, — потянулась и достала из травы пузатый бутыль и простой граненый стакан. Плеснула в него что-то густое, маслянистое и протянула Нине.

Нина озадаченно принюхалась. Голубичная наливка. Душистая, пахнущая летом и юностью. Она вопросительно покосилась на женщину, и та ободряюще кивнула.

— Выпей, — произнесла она, — Это тебе вреда не принесёт.

Нина пригубила сладкий, душистый напиток и пристроилась на завалинку рядом. В животе тут же разлилось тепло. Мир, покой… Она бы с удовольствием сидела так, в праздном ничего-не-деланье вечно. Глядела бы на косые, дымные и пряные лучи вечернего солнца, пробивающиеся сквозь кроны, ощущала бы спиной тепло старого дома, слушала бы неспешный разговор этих радушных, красивых людей. Она не помнила, что было до этого и было ли вообще что-то, но твёрдо была уверена, что счастье познала только теперь.

— Я что? Умерла? — спросила она, и в душе при этой мысли не ворохнулось ни ужаса, ни сожаления.

— Нет, деточка, — улыбнулась женщина, — Это мы умерли…

— И это… Рай?

— Это Дом. Илье в Рай хода нет…

Нина с удивлением поглядела на улыбчивого мужчину.

— А что он… натворил?

— Ничего, милая. Он чист, как еще совсем недавно был чист холст перед ним.

— Тогда я не понимаю…

— Рай лишь для Божьих детей. Человеческие дети уходят в Дом, который мы им создаём. Но это не страшно, ведь порой он бывает ничем не хуже Рая.

Нина погрустнела. Наверное, это сон! Мысль эта показалась ей куда более страшной, нежели мысль о смерти. Значит, придётся проснуться, а просыпаться ей почему-то совершенно не хотелось!

— Разве человеческие дети не являются, одновременно, Божьими?

— Не всегда, — Женщина взяла ее за руку, — Но каждый из нас, независимо от того, кто нас создал, стремится Домой.

— Я не хочу домой, — тут же ответила Нина и залпом допила пьяный, сладкий напиток.

— Сейчас речь не о тебе, глупышка, — женщина напряжённо улыбнулась, — Жизнь — это то место и время, куда нас выдёргивают из тёплого, уютного, полного благ и покоя Рая. И всю жизнь мы, сознательно или неосознанно пытаемся воссоздать Его. В меру своих сил, конечно, потребностей и фантазии. Так и они…, - Она кивнула на своего мужчину, — Они приходят из Дома, созданного человеком, Творцом. И так же, как все мы, пытается воссоздать вокруг себя схожие условия… Иногда это прекрасный, старый сад и голубичное вино, и птичье пение, а иногда…

Она многозначительно умолкла, достала из кармана юбки какой-то листок и протянула Нине.

Это оказалась свёрнутая вдвое фотография какого-то бетонного, потрёпанного домишки, расположившегося на густо заросшем сухостоем пустыре. Нине эта коробка вдруг показалась удивительно знакомой, но, не помня ничего о себе, она не могла сообразить, где её видела.

— Где я? Кто я? Кто вы? — она начала нервничать.

— Тебе нужно очень поторопиться, чтобы успеть. Конечно, он дождётся тебя в любом случае, но… для твоих маленьких может уже быть поздно…

Нина молча хлопала глазами, потом торопливо поднялась и поставила опустевший стакан на завалинку. Что-то было в её словах…

— Мне надо идти, — пробормотала она, озираясь и понятия не имея, в какую сторону двигаться.

— Иль, проводи, — попросила женщина. Мужчина оторвался от холста, вытер испачканные краской руки о штаны и галантно подставил Нине локоток. Та несмело просунула под него руку и оглянулась на женщину. Она напряженно смотрела им вслед:

— Бог в помощь, дочка. Я буду молиться за всех вас… и за Софу тоже.

Они недолго петляли мощеными старой плиткой тропами и вскоре оказались у высокой каменной стены. В тени притаилась небольшая, заросшая вьюнами, низенькая дверь с ручкой-кольцом.

— Ну, вот и всё, юная леди, — произнес Илья, — Рад был познакомиться…

Нина кивнула, взялась за гладкое, тёплое кольцо.

— Вы с этой женщиной…

— Это моя жена. Ида…

— Красивое имя… Вы с ней… Я правильно поняла, что вы созданы не Богом?

— Только я. Ида — Божья Тварь, — он хохотнул и оглянулся, словно готовясь получить от благоверной шутливый нагоняй. Но Старый дом уже было не видать за деревьями.

— Тогда почему вы… вместе после смерти? Она ведь должна…

— Быть может, это тот самый счастливый случай, когда Рай, Дом и земное наше временное пристанище оказались одним и тем же. Мы верим в это и надеемся, что нам не придется разлучаться, но как знать… Вполне возможно, что нам просто дали попрощаться…

Он пожал плечами и кивнул на потайную дверцу в стене. Нина послушно потянула на себя кольцо.

…

Соня заворочалась, вытянула ноги и тут же сдавленно застонала, когда от движения каждый миллиметр её тела вспыхнул грызущей, умопомрачительной болью. Стон спровоцировал приступ кашля, а кашель — новые вспышки боли. Она кое-как села, скорчилась, прижимая странно тяжёлые руки к явно переломанным, хрустящим ребрам и мучительно прокашлялась. Во рту появился отчётливый медный привкус, и паника захлестнула её. Девушка торопливо сплюнула на ладонь, поднесла её к заплывшим в щёлочки глазам, готовая увидеть кровь, но увидела нечто гораздо более жуткое. Стало ясно, почему руки так отчаянно болели и были такими тяжёлыми… Под каждый ноготь были загнаны тонко заточенные обрезки электродов. Пальцы были лиловые, распухшие, покрытые коркой спёкшейся крови…

«Только держи себя в руках… держи… в руках», — мысленно попросила она саму себя, а потом поняла, что что-то не так было и с ногами. Вытянув шею, она взяла стопы в фокус и заскулила. Все пальцы, кроме больших и мизинцев были грубо ампутированы.

Адик… Зачем он так с ней? Она же… дала ему жизнь… любила его…

Смутно припомнилось, как он убил Иду. Помнила, как шла за ним до мастерской, что-то говорила, упрашивала, умоляла… А потом он усадил тело старухи в нише, где хранился её автопортрет. Усадил грубо, жестоко, переломав немало хрупких старых косточек… а она, Соня, стояла там, выпучив глаза и смотрела. Но не на погибшую подругу. А в пустоту ниши. Ее скульптура пропала! Когда он успел её вывезти? Как? Куда? Сколько ходок сделал? А она ничего не видела и не слышала, занятая своим творчеством! Да уж… Творец. Натворила делов…!

Она помнила, как сбросив оцепенение, кинулась в спальню, схватила телефон, а потом… Потом он догнал её и начал бить… Она внутренне съежилась, вспоминая эти удары. Методичные, бесстрастные и жестокие. По лицу, по животу, по голове… А она всё никак не отключалась, и уже потом, когда погрузилась в розовый, наполненный болью, туман, слышала, как он спустился вниз и… насвистывая, стал бренчать тарелками. Он ведь, за всей этой суетой, так и не успел поужинать…

— Очухалась? — услышала она гнусавый голос и с трудом развернулась.

В трепещущем сумраке у стены виднелся ряд клеток. Теперь ясно, откуда на его одежде регулярно появлялась шерсть. Грабил собачий питомник… А она то возомнила!..

А вот и четверо подсвинков! Сидят в своих уютных загончиках. Зарёванные рыльца с любопытством тянут к ней пятачки. В другое время она бы по полной насладилась их жалким видом, но сейчас ей было наплевать. Разве что промелькнула с рассеянным любопытством мыслишка: «А где пятая свинка и Свиномать?»

— Ты кто такая? — спросил её старший, сидя в позе срущей макаки и вцепившись в прутья решётки.

— Никто, — с трудом прошепелявила она, обдирая язык о ставшие какими-то слишком острыми и длинными зубы. Видимо, Адам здорово их переломал, пока топтался на её лице…