— Что же это за политика? — Соня с интересом поглядела на Парвиза.

— Создавать только по-настоящему хороших людей!

Соня не сдержалась и прыснула.

— Что смешного? — удивился Парвиз.

Соня пожала плечами. Что за сборище фанатиков…!

— Вы просто не вполне еще представляете, с какой великой силой мы имеем дело и насколько это трудно, опасно и страшно — пытаться ей управлять. Вот уже больше шестидесяти лет мы кропотливо соблюдаем эти смешные предосторожности, чтобы использовать Силу лишь во Благо! И цель проста — хорошие, чистые люди. Некоторые из них уходят в создавшие их руки и живут простые, добрые и чистые жизни. Но за эти годы нам удалось собрать и целую армию самоотверженных тружеников, чье призвание — помогать людям, животным, природе. Они работают в хосписах и детдомах, собачьих приютах и монастырях, чтобы наша с вами жизнь стала чуть лучше…

— Так вот оно что… Создание трудолюбивых пчелок…

Парвиз скривился от её пренебрежительного тона, но промолчал. В сущности, она была права.

— И всё же…, - Соня закусила губу, подыскивая нужные слова, — Я считаю, что вы всё слишком усложняете! Допустим, только допустим, что всё — правда! Допустим, завтра пополудни я подышу на свою скульптуру, и она оживёт. И вы будете несколько дней плясать вокруг неё с бубном или что-то подобное, чтобы исключить какой-то, возможно, передавшийся от меня душевный изъян…

— Так и есть.

— Но вы же обладаете такими… ресурсами… Неужели за шестьдесят лет вы не смогли набрать штат проверенных, по-настоящему хороших, людей, которые и дышали бы на скульптуры? Сколько бы времени и сил сэкономили…

— Если бы все было так просто…, - Парвиз вздохнул, — Но, к величайшему нашему сожалению, это совершенно исключено.

— Как так?

— Вдохнуть жизнь может только сам творец. Более того, его дыхания хватит только на одно творение. Поэтому мы и колесим по миру в бесконечных поисках подходящих скульпторов. И вы не представляете, насколько мал шанс найти среди них еще и чистую, светлую душу. Впрочем, нам везёт. На моей памяти крайние меры ни разу не применялись.

Он помолчал, потом достал из шкафчика со спецодеждой рулон полиэтиленовой плёнки, развернул и накинул её на скульптуру. Соня отвернулась. Ей совершенно не понравилось, как выглядел ее «Женя» через прозрачный пластик. Как труп.

Двумя неделями позже

Всю последнюю неделю девушка лезла на стены, и отвлечь ей себя было совершенно нечем, ибо доступ в мастерскую ей был закрыт. Сразу после процедуры «одушевления» Соня надолго загремела в медблок и на собственной шкуре поняла, что имел в виду Парвиз, когда сказал, что дыхания творца хватит лишь на одно творение. Второй раз её бы точно прикончил.

Давным-давно ей довелось испытать нечто подобное. Жениной бабушке незадолго до смерти требовалось переливание крови, и муж упросил Соню тоже сдать кровь. Немного нудная, но совершенно безболезненная процедура к концу дня вылилась в чудовищные страдания. Соне казалось, что у неё ломаются все кости. Она не могла ни сидеть, ни стоять — только со стоном крутиться с боку на бок в мокрой от пота постели. Женя тогда перепугался, вызвал скорую. Ей сделали какой-то укол, и она уснула. Медики сказали, что такая реакция нетипична, но случается. Как правило, людям с такими симптомами почётными донорами не стать. Соня не слишком и расстроилась. Особенно, если учесть, что её страдания были напрасны, и бабка через пару недель всё равно померла.

Здесь было похожее по ощущениям чувство, но гораздо тяжелее. Очнувшись через некоторое время в барокамере, она очень смутно помнила, как её вывели под руки из «пыточной» (она так назвала про себя зал, в котором свершилось главное таинство её жизни), положили на каталку и повезли длинными коридорами. Все, что она видела меркнущим взором — это бесконечные росписи на потолке. «Тайная вечеря», «Мадонна в гроте», «Страшный суд» и, конечно, «Сотворение Адама». Снова и снова, постепенно сливаясь в единую пёструю полосу, которая, в свою очередь, вскоре сменилась полной чернотой.

Очнувшись, она долго не могла прийти в себя. Сердце колотилось, как проклятое, а грудь сотрясалась от одышки. За мутным стеклом слышались звуки леса. Дыхание ветра, пение птиц, звонкие переливы речки по камням. Звуки, призванные успокоить, наоборот, неприятно будоражили, отвлекали, не давали сосредоточиться на дыхании — как-то настроиться, справиться с ним… А потом она вспомнила, почему здесь, и сердце запрыгало ещё сильнее. Где-то вне зоны видимости запищал монитор, появилась тётка в медицинской маске и, не обращая внимания на Сонины захлебывающиеся причитания- «Что со мной?», «Что случилось?» — поставила ей капельницу. Девушка снова провалилась в забытьё.

…

В «пыточную» её привел Парвиз, и Соня, успевшая отвыкнуть от просторных помещений, немного растерялась. Она оказалась в громадном зале, напоминающем лекционные аудитории крупного университета, устроенные по подобию амфитеатра. Вокруг неё ярус за ярусом сидели люди с закрытыми лицами. В центре стоял металлический стол на колёсиках, как в морге, на котором, прикрытая до пояса простынкой лежала её скульптура.

На нижнем ярусе она отметила несколько человек в медицинских халатах. Рядом притаилась больничная каталка. Неподалёку, в уголке, точили лясы солдаты в балаклавах, которые, впрочем, при её появлении тут же прекратили разговоры и встали наизготовку.

— Не бойтесь, — шепнул ей на ухо Парвиз, когда она в нерешительности замедлила шаг, — Вам здесь ничего не угрожает. Это просто меры предосторожности.

— Против чего?! — голос у нее дрогнул.

— Мы с вами не боги. И понятия не имеем, что может пойти не так… Поэтому стоит быть готовыми ко всему.

Он подвел её к столу, и у Сони захолонуло сердце. Ее скульптура выглядела как-то по-другому, и дело было не только в том, что она приняла горизонтальное положение. Там, в мастерской, она выглядела, как живой, здоровый человек, теперь же имела все признаки трупа. Остекленевшие глаза глядели в потолок, уголки посиневших губ скорбно опустились, нос заострился и выглядел крючковатым…

Она словно пришла в морг. На опознание Жени.

— Что… я должна делать? — прошептала она и, не дождавшись ответа, обернулась. Парвиза рядом уже не было.

— Что мне делать?! — крикнула она фигурам в амфитеатре. Свет внезапно померк до густых зимних сумерек. Только она и стол оставались ярко освещены. Она с тревогой наблюдала, как тёмные фигуры поднялись, сложили руки и принялись хором читать какую-то молитву. То ли на греческом, то ли на арамейском, а когда закончили, одна из них глухо произнесла:

— Теперь он готов принять Дыхание Жизни.

— Мне что? Просто на него подышать? — Соня изо всех сил всматривалась в сумеречную фигуру, и ей показалось, что та утвердительно кивнула.

Тогда она, полная дурных предчувствий и не известно к чему относящимся стыдом, склонилась над своим творением и, сложив губы трубочкой, легко подула ему на лицо.

Пару секунд ничего не происходило, а потом Соня почувствовала, что дыхание её закончилось, но она не может остановиться и сделать вдох. Казалось, выдох длится и длится, высасываемый из лёгких мощным промышленным пылесосом. Пылесосом, в которое превратилось лицо скульптуры. Она попыталась отшатнуться, отойти, но и этого не смогла. Её словно парализовало, и всё, что ей было доступно — это выдыхать, и выдыхать, и… выдыхать.

Она понятия не имела, откуда в ней столько воздуха, но вскоре вместе с выдохом из неё начал рваться визжащий, захлебывающийся крик. Наверное, именно такой слышат порой суеверные ирландцы в лесной чаще. Крик Банши!

А потом разом всё закончилось, и она тяжело осела на пол, снова и снова, но совершенно безрезультатно, пытаясь сделать вдох. Лёгкие словно слиплись, как пустые полиэтиленовые пакеты. Перед глазами заплясали серебристые мушки. Но, даже теряя сознание, она умудрилась осознать невероятное и даже испытать шок и трепет.