Когда из внешнего мира пришло известие о том, что Муссолини, лягушка-бык с Понтинских болот, раздулся до таких размеров, что лопнул, нас охватило волнение.
Мы надеялись, что это означает, что Италия подаст иск о мире, и ежедневно ждали новостей, но проходили недели, ничего не происходило, и постепенно наши надежды угасли.
Начальника лагерей, полковника Баччи, сменил самый отвратительный человек по имени Вивиани, который опускался до самых мелких раздражающих ограничений только из любви к тому, чтобы раздражать нас, и я мечтал встретить этого джентльмена снова в более равных условиях.
Глава 17. Крылья голубя
Ночью в середине августа я проводил одну из своих дуэлей в нарды с Нимом, когда вошел итальянский офицер и сказал, что меня ждут в соседней комнате. Я обнаружил нашего коменданта, который ждал меня, чтобы сообщить, что следующим утром я должен отправиться в Рим. Моя новость вызвала волнение среди остальных заключенных, поскольку мы знали достаточно, чтобы понять, что дела у итальянцев идут плохо, и задавались вопросом, может ли моя поездка в Рим иметь какое-то отношение к перемирию. С другой стороны, итальянцам я мог просто надоесть и они намеревались меня расстрелять.
Дик пришел помочь мне собрать вещи, и мы по кругу обсуждали возможные варианты, договорившись, что если окажется, что перемирие в силе, я пришлю ему обратно книгу из рук Желтобрюха, который должен был меня сопровождать. Мне была неприятна мысль оставить Дика в тюрьме после всех наших совместных приключений; как ни рад я был уехать, но когда понял, что он тоже не приедет, позолота с пряников исчезла. Дик встал рано утром, чтобы проводить меня. Когда я подъехал к парадной двери, мой оптимизм возрос при виде двух очень "шикарных" машин. Я поинтересовался, кто должен приехать на второй машине, и когда услышал поразительную информацию, что это мой багаж, мое настроение поднялось еще выше. Итальянцы, должно быть, прекрасно знали, что мой багаж состоит из нескольких грязных носков и нескольких дырявых рубашек, и ничего больше, так что эта грандиозная процессия казалась хорошим предзнаменованием. Меня с поклоном усадили в машину два очень учтивых офицера, и вся атмосфера ничем не напоминала расстрельную команду.
По прибытии в Рим меня отвели в роскошные апартаменты в частном дворце, предназначенном только для самых важных персон. Я сразу же отправился на обед и сел за стол, чтобы отведать первое блюдо с майонезом из омара, которое касалось самых высот цивилизации, и мое смирение падало с меня по мере того, как я поглощал его.
Вечером меня посетил заместитель начальника итальянского штаба генерал Дзанусси, который с опаской обошел вокруг истины и сообщил, что, учитывая мой возраст и инвалидность, его правительство желает репатриировать меня. Учитывая, что у них уже было два года на осуществление этого благородного желания, я ждал большего. Затем Занусси сообщил, что итальянское правительство хотело бы, чтобы он сопровождал меня в Англию для обсуждения некоторых вопросов, касающихся P.O.W.s., на что я ответил, что это вопрос, который должно решать мое правительство. Занусси спросил меня, не буду ли я против переодеться в штатское, на что я ответил, что у меня не только нет никакой одежды, но что итальянцы забрали все мои деньги, и у меня нет средств, чтобы их купить. Генерал сказал, что, если я не возражаю, итальянское правительство с радостью предоставит мне достаточный гардероб. При мысли о ярко-зеленом костюме с мягкими плечами и осиной талией я совсем упал духом и нервно ответил, что не возражаю, если не буду похож на жиголо. Как только я согласился, в комнату с такой стремительностью ворвался портной, который, должно быть, ждал снаружи, приложив ухо к замочной скважине, и представил несколько выкроек для костюма, а также выбор рубашек и галстуков. Я выбрал две белые шелковые рубашки отличного качества и неброский темно-красноватый галстук, а костюм ждал с затаенным дыханием. Он был готов на следующее утро, его сшили за двенадцать часов без примерки, и он был так же хорош, как все, что когда-либо выходило с Сэвил-Роу до войны , и значительно превосходил все, что я могу получить сейчас. В красивой чистой рубашке и спокойном галстуке я надел на себя слой amour-propre вместе с костюмом.
Вскоре вошел генерал Занусси, чтобы спросить, доволен ли я, и сообщить, что в моем распоряжении автомобиль, на котором я могу ехать куда захочу, если меня будет сопровождать итальянский офицер, также одетый в штатское. Затем Занусси признался, что его правительство не хочет, чтобы немцы знали, что меня выпустили, и по этому признанию я догадался, что меня собираются использовать для каких-то переговоров.
Меня ждал восхитительный сюрприз: неожиданно мои украшения, конфискованные в Винчильяти, были возвращены мне в целости и сохранности. Как-то я не ожидал увидеть их снова, а когда мне вручили брелок со всеми моими талисманами, я почувствовал, что удача вернулась вместе с ним - они звенели в моем кармане так радостно и дружелюбно, словно были рады вернуться домой.
Занусси отвел меня к своему шефу, генералу Роатте, который был военным атташе в Варшаве сразу после окончания моей миссии в 1924 году. Мы никогда раньше не встречались, но так много слышали друг о друге, что почувствовали себя старыми знакомыми, и у нас состоялась очень сердечная встреча. Он не стал говорить лишнего, а откровенно сообщил мне, что итальянцы хотят просить о перемирии и уже отправили в Лиссабон итальянского генерала для переговоров. Их беспокойство росло, и, поскольку от него не было никаких вестей, они хотели на этот раз послать меня в знак своей доброй воли к генералу Занусси. Мы говорили по-французски; у него был восхитительный оборот речи, и он заметил: "Я послал одну колумбочку, но поскольку она не возвращается, я пошлю вторую". В жизни меня много раз называли по-разному, но голубем - никогда, никогда.
Генерал Роатта рассказал мне, что после того, как мы совершили побег из Винчильяти, были разосланы описания, чтобы помочь нашему аресту. Не довольствуясь тем, что у меня уже отсутствовали один глаз и одна рука, описание отняло еще и ногу, и генерал Роатта был весьма удивлен, увидев, что я вхожу в комнату с двумя. Он был очень приветлив и спросил, есть ли у меня все необходимое, чтобы мне было удобно. Надеюсь, когда-нибудь я увижу его и поблагодарю за доброту. Я полагаю, что его судили как военного преступника за жестокое обращение с югославами и признали виновным, хотя я слышал, что ему удалось бежать.
Я должен был остаться в Риме до завершения всех приготовлений к нашему путешествию, а пока мне дали приятного сопровождающего по имени Конти, который до войны был ресторатором в Лондоне. Мы катались на машинах, и Конти показал мне ряд немецких позиций и их штаб-квартир, и все это меня бы очень заинтересовало, если бы не мания Конти выпячивать свой английский, особенно когда мы были окружены немцами, что держало меня в напряжении, ожидая, что нас арестуют. Я был в Риме маленьким мальчиком с отцом и, должно быть, пережил переизбыток экскурсий, от которых так и не оправился. Я могу вынести внешнюю сторону зданий, но не внутреннюю, а настенные росписи и безголовые, безрукие и почти бессмысленные скульптуры не оставляют меня равнодушным. Я избегал Ватикана не только потому, что он был нейтральным, но и потому, что британский министр в то время проявлял ко мне недружелюбие, а я не хотел его видеть. Фраскати с его бесчисленными фонтанами пришелся мне по вкусу, и, пока мы прогуливались по садам в лучах солнца, Конти рассказывал мне весьма забавные, но не повторимые истории о епископе.
Мой новый паспорт сообщал миру, что я итальянец, родившийся и получивший образование в Алжире, что объясняло, что я говорю по-французски, и когда все бумаги были в порядке, я вместе с Занусси и штабным офицером отправился в Лиссабон.
Наше прибытие на аэродром под Римом было неутешительным, так как он кишел немецкими офицерами, но в конце концов они улетели на самолетах, направлявшихся в Германию, а мы сели в свой, направлявшийся в Севилью с первой остановкой.
