Мы снова нашли поле с ручьем и уже собирались восстановить лицо, когда на нас набросилась стая любопытных крестьян, слишком дружелюбных и любознательных, чтобы нам понравиться, и мы были рады отправиться дальше поздним вечером и избавиться от них.
Несмотря на способности Дика к чтению карт, найти маршрут становилось все труднее. Мы находились в долине реки По, примерно к югу от Вероны, и перед нами простиралась удручающе плоская местность с деревнями, расположенными одна за другой, и несколькими крупными городами, которые мы старались избегать.
Почувствовав, что теряем драгоценное время, мы остановили проходящего мимо крестьянина, чтобы спросить у него дорогу, и он сообщил нам поразительную информацию: если мы пойдем прямо, то придем в британский лагерь P.O.W. Он не успел договорить, как мы развернулись и отступили в соседний переулок, чтобы еще раз изучить карту и обдумать ситуацию. Этот шаг оказался роковым, поскольку, пока мы изучали карту, к нам подъехали два карабинера на велосипедах, окинули нас взглядом, сошли на землю, подошли к нам и попросили наши документы. Они внимательно изучили их и не нашли в них ничего предосудительного, но, к сожалению, они оказались той редкой вещью, которой обладают люди с инстинктом. Возможно, наша неприглядная внешность имела к этому самое непосредственное отношение, но этих двух карабинеров снедало подозрение, которое невозможно было успокоить, а мои недуги настолько их заинтриговали, что они настойчиво разглядывали мой обрубок, думая, что я, должно быть, показываю фокус левой рукой.
Мы знали, что игра проиграна, но когда мы сообщили двум нашим похитителям о нашей личности, они чуть не обняли нас и были настолько охвачены радостью, что настояли на том, чтобы мы закончили путь до поста карабинеров в повозке, совершив триумфальное въезд. Очевидно, за наши головы была назначена цена, и наши друзья постоянно твердили нам, чтобы мы обязательно сообщили высокому начальству, кто именно нас захватил, так как они были уверены, что главный карабинер их поста попытается отнять у нас не только награду, но и похвалу.
По прибытии на пост было несколько неудачных попыток допросить нас, но когда это не удалось, мы все с усердием принялись издеваться над немцами и вскоре были в прекрасных отношениях с нашими похитителями. Мы отдали им всю оставшуюся провизию, так как не хотели возвращаться с полными рюкзаками еды, учитывая, что итальянцы позаботились о том, чтобы нам ничего не досталось.
Власти Болоньи были уведомлены о том, что мы в мешке, и два старших офицера карабинеров приехали за нами и отвезли нас в свой штаб, где нас заперли на ночь.
На следующее утро нас отвезли на поезде во Флоренцию, где мы вызвали огромный переполох на платформе, и когда нас вели вниз, ощетинившись охранниками, мы встретили одного из наших бывших надзирателей, который тут же нас прирезал. В Винчильяти он был к нам благосклонно дружелюбен, и теперь мы считали его очень плохим.
Нас передали стражникам Винчильяти, которые оказали нам прохладный прием, получив строгие взыскания за то, что позволили нам сбежать . По возвращении в кастелло нас с большим рыцарским радушием принял майор Гийом, обаятельнейший человек, не обидевшийся на нас за то, что мы доставили ему много неприятностей, за которые он впоследствии жестоко поплатился, будучи заключенным в крепость.
Нас подвергли тщательному обыску, но за это время мы либо избавились, либо спрятали все уличающее. У Дика была одна серьезная потеря - его палочка для бритья, которая, должно быть , преподнесла обыскивающему приятный и выгодный сюрприз, поскольку в ней было спрятано некоторое количество бумажных денег. Я лишился трубки, ни в чем не повинной, но мои довольно яркие мушки были оставлены в покое! Когда обыск закончился, нас отвели в наши комнаты и поставили под охрану.
Хотя было досадно, что нас поймали, я чувствовал себя настолько бодрым и воодушевленным после восьми дней свободы, что это избавило меня от чувства подавленности. Мы с Диком прошли сто пятьдесят миль с хорошим грузом на спине, и, учитывая, что наш общий возраст составлял сто шестнадцать лет (мой - шестьдесят три года), нам нечего было стыдиться, и, несмотря на мой теперь уже полностью содранный палец, мы были вдвое лучше тех, кем были в начале пути. Лично я никогда в жизни не чувствовал себя более подтянутым.
Самым большим утешением для меня в тот вечер была ванна. Когда она у меня есть, я лежу, упиваюсь ею и считаю ее абсолютно необходимой для моего повседневного существования, а когда она невозможна, я ничуть по ней не скучаю и удивляюсь, зачем я трачу на нее столько времени! Во время этой первой драгоценной ванны я поссорился со своим часовым, который настойчиво открывал дверь и высовывал голову, чтобы посмотреть, не спустился ли я в пробку, и когда мои проклятия оказались бесполезными, я послал за карабинером более высокого ранга, который позволил мне спокойно поплескаться.
Не помню, как мне рассказали о том, что случилось с нашими товарищами, но вскоре после возвращения я услышал все их истории. Харгест и Майлз скрылись, и с тех пор о них ничего не было слышно. Комб был схвачен в Милане на следующее утро, когда он пристально вглядывался в витрину магазина. Его арестовали и сказали, что с ним будут обращаться как со шпионом, но он проигнорировал угрозы и очень мужественно отказался делать какие-либо разоблачительные заявления.
Бойд был очень близок к успеху: он сел в товарный поезд, который прибыл к швейцарской границе, но был бестактно отконвоирован на товарный двор. Терпение Бойда иссякло, он вылез из грузовика и был схвачен на краю свободы.
Я также узнал, что прошло двадцать четыре часа, прежде чем наш лаз был обнаружен, и то только собакой Гасси. Гасси оставил ее, когда его отправляли, но собака оказалась слишком близким другом для нас и невольно выдала наш секрет. Охранники пошли по нашим следам в обратном направлении и, набредя на заброшенную часовню, принялись заливать туннель бетоном, чтобы пресечь все попытки пройти этим путем.
На следующее утро после нашего возвращения в кастелло к нам подошел командующий зоной, генерал Кьяппе, и мы предстали перед ним. Его приветствие было типичным для этого человека, хорошего солдата и прекрасного джентльмена, поскольку первое, что он сказал, было: "Мои соболезнования и соболезнования". Затем он приговорил нас к установленному наказанию - месячному одиночному заключению. На этот раз нас не сослали в соседнюю крепость, а позволили остаться в своих комнатах, вероятно, потому, что власти не хотели, чтобы в обществе распространялся факт, что стольким старшим офицерам удалось бежать.
В таких условиях одиночное заключение было не тяготой, а привилегией. Когда дюжина мужчин сидит вместе в бутылках в течение нескольких лет, только этические представления о манерах заставляют их говорить, и я обнаружил, что если речь - это серебро, то молчание - чистейшее золото.
Нам разрешалось выходить парами на час утром и на час после обеда для упражнений на территории, но в сопровождении дозорных, которые следили, чтобы мы не приближались друг к другу на расстояние разговора.
Денщиков, которые были с нами все это время и которым мы были так обязаны, отправили, но перед отъездом им разрешили прийти и попрощаться с нами, и ко мне пришли Преветт и Бакстер, и мне было очень грустно видеть, как они уходят.
Несмотря на очень справедливое отношение к нам со стороны большинства комендантов, иногда случались курьезные случаи, свидетельствующие об ином наборе ценностей. О'Коннор попросил разрешения посетить церковную службу и дал зарок, что не будет ни с кем разговаривать. Итальянцы сочли нужным послать на службу офицера, чтобы проследить за тем, чтобы Дик сдержал свое слово, и с трудом поняли, когда Дик, увидев своего сопровождающего, быстро вернулся в свою комнату. Возможно, "условно-досрочное освобождение" не имело эквивалента в итальянском языке.
Месяц нашего заключения закончился, повседневная рутина казалась смертельно скучной, а охрана была настолько строгой, что на время отбила всякую охоту к побегу.
