Когда я вернулся, то узнал, что после того, как я пропал из своего вагона на несколько дней, меня предположительно убили, и мне показали трогательный и лестный некролог, написанный в память обо мне и опубликованный агентством Вольфа в Берлине. Мой слуга Джеймс, уверенный в том, что я вернусь, все еще ждал меня в вагоне у разрушенного моста и никого к нему не подпускал.
Я оставил майора Мокетта из 4-го гусарского полка своим представителем в Вильно, и он выведал все возможные сведения и держал меня в курсе ситуации.
Вскоре после моего возвращения Пилсудский прислал за мной и, попеняв мне на мое пленение, искренне поблагодарил меня за великую услугу, которую я оказал Польше. Я спросил его, что он имел в виду. Он ответил, что теперь, возможно, англичане узнают, что за люди литовцы. До этого наши симпатии были очень пролитовскими, но после этого эпизода наше отношение изменилось, так что в какой-то мере я, возможно, помог Польше.
Я очень подружился с послом США в Польше, мистером Хью Гибсоном. Он представлял собой приятную смесь дипломатического коварства и здравого смысла, и, поскольку он всегда говорил со мной наиболее откровенно, мне было очень полезно узнать его мнение. В Варшаве было много других проницательных дипломатов, но хотя временами им хотелось узнать, что я думаю, они не проявляли особого желания поделиться со мной своими взглядами, которые в большинстве своем были непрактичными.
Генерал сэр Ричард Хакинг, командовавший нашими войсками в Данциге, был еще одним полезным человеком, обладавшим здравым смыслом и большим моральным мужеством.
Генерал Бриггс, который был моим командиром в Императорской легкой коннице, приехал ко мне в Варшаву. Он был начальником британской военной миссии при Деникине, который командовал белыми русскими войсками. Деникин начал большое наступление против большевиков и продвигался так быстро, что казалось, что он дойдет до Москвы. Бриггс был послан просить меня убедить Пилсудского присоединиться к наступлению. Я взял Бриггса с собой, чтобы встретиться с Пилсудским и объяснить ему ситуацию, а также лично попросить его о сотрудничестве. Во время беседы я увидел, что на Пилсудского не произвело ни малейшего впечатления то, что говорил ему Бриггс, а когда Бриггс ушел, Пилсудский сказал, что Деникину не удастся добраться до Москвы, и, что еще хуже, что он скоро вернется в Черное море. Учитывая быстрое продвижение Деникина, это казалось фантастическим заявлением, но Пилсудский редко подводил, и я настолько доверял ему, что сразу же сообщил об этом в военное министерство.
Я вернулся домой, чтобы отчитаться, и мистер Уинстон Черчилль, который в то время работал в военном министерстве, пригласил меня на обед. Миссис Уинстон Черчилль и Джек Скотт, его секретарь, были единственными другими людьми на обеде. Это был первый раз, когда я встретил мистера Черчилля. Я был безмерно польщен идеей обсудить с таким великим человеком то, что в тот момент было важной ситуацией. Господин Черчилль хотел, чтобы я заставил поляков присоединиться к наступлению Деникина, но я повторил предупреждение Пилсудского, и я помню, как госпожа Уинстон Черчилль сказала: "Вам лучше прислушаться к генералу де Виарту". Я поспешил заметить, что высказывал не свое мнение, а мнение Пилсудского, и что он никогда не ставил меня в тупик.
Уже через несколько недель Пилсудский оказался хорошим пророком, так как Деникин вернулся на Черное море.
Пилсудский лишь однажды промолчал в разговоре со мной. Он планировал отвоевать Вильно у литовцев и, зная, что я должен буду сообщить об этом своему правительству, которое сделало бы все возможное, чтобы помешать его успеху, не мог рассказать мне о своем плане.
Я не помню, чтобы наше правительство соглашалось с поляками по какому-либо вопросу, а их было много: Данциг, этот первый гвоздь в гроб Польши; Вильно; Восточная Галиция; Тешен; демаркация русско-польской границы; Верхняя Силезия.
Русско-польская граница была проведена по линии Керзона, что в общих чертах означало, что поляки не будут продвигаться к востоку от Брест-Литовска. Пилсудский настаивал на абсолютной необходимости естественного препятствия в качестве пограничной линии и желал продлить ее до Припетских болот.
Верхняя Силезия вызвала столько трений, что для урегулирования конфликта пришлось привлекать международную миссию. В конце концов был проведен плебисцит, и поляки получили все, что хотели. Наша собственная миссия в Верхней Силезии была настолько прогермански настроена, что я держался от них подальше, зная, что мы никогда не сможем договориться. Я был очень хорошо информирован о ситуации там, и за точность его отчетов я благодарен капитану Г. Л. Фаркухару, который приехал в Верхнюю Силезию в качестве корреспондента "Морнинг пост" в ожидании экзамена на дипломатическую службу. Гарольд Фаркухар обладал необыкновенным даром передавать яркие словесные картины, и после , которые он мне сообщал, я чувствовал, что знаю столько же, сколько если бы сам побывал там. Сейчас он является нашим послом в Швеции.
К 1924 году все пять войн, в которых участвовала Польша, закончились, и поляки получили все, что хотели получить. Военной миссии больше нечем было себя занять, и эту работу взял на себя полковник Клейтон, военный атташе, который был со мной и добился больших успехов на своем посту.
Забавно, что, когда меня отправили в Польшу, я не мог понять, почему выбрали именно меня. Когда я уже прочно сидел в седле, я спросил своего друга, знает ли он причину. Его ответ был поучительным. "Мы подумали, что ты из тех, кто знает эту страну". Какое счастье, что они не спросили меня, знаю ли я ее!
Должен признаться, что когда я ехал, у меня были большие сомнения в том, что я подхожу на эту должность, ведь я ничего не знал о Польше, ее географии, истории и политике. Впоследствии я убедился, что мое незнание было моим самым большим преимуществом, потому что я был свободен от предрассудков, решал ситуации по мере их возникновения, и, не зная истории, не мог предположить, что она повторится. Может, и повторится, но не всегда, и безопаснее не рассчитывать на такое предположение.
Многие считали, что Данциг должен привести к будущей войне, но если бы это был не Данциг, Гитлер нашел бы другую причину, возможно, Верхнюю Силезию.
Наша военная миссия провела самое интересное и счастливое время. Мы помогали в рождении новой Польши и видели, как на свет появляется живая, сильная и бодрая нация. Радость поляков была заразительной, и мы разделяли их чувства. Остальные члены моего штаба были избавлены от необходимости помогать в гибели Польши, как это делал я в 1939 году.
Глава 10. Мне дана земля
По окончании военной миссии у меня возникли разногласия с военным министерством, и я сложил с себя полномочия. В те дни это решение казалось судьбоносным, хотя сейчас оно не имеет особого значения, но, естественно, мне было очень жаль уходить, я чувствовал себя потерянным и дезориентированным. Как оказалось, мне повезло: если бы я остался, то был бы слишком стар, чтобы служить в этой последней войне, разве что в более высоком звании, чем то, на которое я считал себя годным, никогда не посещая штабной колледж и слишком хорошо зная свои ограничения.
Один из моих подчиненных сказал мне, что я всегда говорил, что солдатская служба - скучное занятие в перерывах между войнами, но я не могу назвать скуку причиной своей отставки. Однако я обнаружил, что жизнь очень хорошо сбалансирована, и то, что она забирает у вас одной рукой, она часто возвращает вам другой. Армия была потеряна для меня, но вместо нее я обрел идеальную жизнь, в которой было все, о чем я мечтал с самого детства.
Моим последним польским генеральным прокурором был князь Карл Радзивилл, и пока он был со мной, он унаследовал имущество от дяди, убитого большевиками.
Принц Чарльз рассказал мне, что речь идет о 500 000 акров земли, расположенных в Припетских болотах на границе с Россией, и любезно попросил меня съездить и осмотреть их вместе с ним. Мы отправились поездом в Лунинец, где нас встретили деревенские телеги, которые доставили нас за тридцать миль в его новое поместье Манкевиче. Земля только начинала оправляться от многолетнего конфликта, и хотя на сайте мы обнаружили, что дом Манкевичей стоит, от него остались одни осколки. Хотя он и не был разрушен обстрелами, его оставили в полуразрушенном состоянии оккупационные войска, запустение и общая тяжесть войны.
