Этот джентльмен был президентом Англо-польского дружеского общества, и я сказал ему, что ему давно пора уйти со своего поста, и добавил, что если он и его друзья чувствуют себя не в состоянии танцевать на балу, то лучше было бы остаться в стороне. Во время этого небольшого разговора к нам подбежали другие поляки, раздались голоса, вспыхнули чувства, и все начали принимать чью-то сторону.
Наконец-то пробританский поляк вызвал на дуэль антибританского поляка! Британский поляк попросил меня быть секундантом, и я с радостью согласился, а затем он обратился к генералу Маннергейму, который остался с ним, чтобы попросить его быть вторым секундантом. Генерал согласился, но сказал, что он далеко не в восторге.
Генерал Маннергейм, хотя и родился финном, в царские времена был важной фигурой при русском дворе. В Великую войну он командовал русской кавалерийской дивизией, но после большевистской революции вернулся на родину, в Финляндию, и стал ее первым президентом. Он был симпатичной романтической фигурой, прямым, как кубик, и очень любимым.
На следующее утро после бала мы с генералом Маннергеймом отправились договариваться о дуэли с противником нашего директора, но обнаружили, что птица поспешно улетела в Вену.
Я ожидал, что меня самого вызовут после моего свободного выступления накануне вечером, и когда капитан Маул, один из моих штабных офицеров, сказал мне, что у дома выстроилась очередь из секундантов, я поверил ему, но он только дернул меня за ногу, и никто не пришел, чтобы бросить мне вызов. Оскорбив большинство членов Клуба Мысливских, я решил больше не ходить туда обедать. Поляк спросил меня, почему меня не видно в последнее время, и, когда я объяснил причину, сказал, что постарается уладить дело. Его идея урегулирования мне не понравилась, так как он предложил мне извиниться, от чего я категорически отказался. Следующим его предложением было назначить секундантов для мирного урегулирования. Я согласился на секундантов, но не на мирное урегулирование, и настаивал на том, чтобы секунданты назначили время и место нашей битвы. Они сочли меня неразумным, сказали моему противнику, что я опасный сумасшедший, дело было улажено, и я снова выбыл из дуэли.
В следующий раз я оказался втянут в бескровную схватку вскоре после убийства месье Нарутовича, премьер-министра Польши. Дипломат, занимавший очень важный пост в Варшаве, обсуждал это убийство с одним из членов Клуба и сделал острое и бестактное замечание, что считает членов Клуба ответственными за убийство. Эта новость, как пламя, распространилась среди остальных членов клуба, один из которых позвонил дипломату и потребовал немедленного удовлетворения. Дипломат сразу же улегся в свою постель, позвонил мне и попросил приехать и помочь ему. Я сказал ему, что из этой передряги можно выбраться только с помощью драки или извинений, и не очень удивился, когда он благоразумно выбрал извинения.
Через наше представительство меня попросили поехать и доложить о польско-литовской позиции для Лиги Наций, и польское правительство тоже очень хотело, чтобы я поехал. Ходили слухи о тяжелых боях; была середина зимы, ледяной холод, и я предложил сделать мое путешествие как можно более комфортным. Мы должны были отправиться в Вильно, где нам должны были предоставить специальный поезд.
Если не жить в Польше или Литве, невозможно осознать всю глубину чувств, возникших между этими двумя странами по поводу города Вильно на национальной и религиозной почве. Для поляков это был святой город, и они готовы были продать свою жизнь, чтобы защитить его. Из-за наступления большевиков они были вынуждены передать его литовцам, но после того как большевики были отброшены назад, поляки потребовали вернуть им Вильно. Литовцы со свойственным им упрямством отказались, заявив, что Вильно достанется им только через их трупы. Поляки атаковали, литовцы забыли пролить свою кровь, потому что у них был один-единственный убитый, и того переехал грузовик.
Мы отправились из Вильно, которая теперь находилась в руках поляков. Меня сопровождали один из моих штабных офицеров и польский штабной офицер, который, к сожалению, возглавлял польское контршпионское бюро. Я чувствовал, что он может доставить неудобства, так как был очень хорошо известен литовцам.
Вскоре наш поезд остановился у взорванного моста, и мы не могли ехать дальше. Польскому офицеру удалось найти несколько саней, и мы отправились в ближайший польский штаб.
Офицер, возглавлявший штаб, заверил нас, что в его районе боев не было, но он полагал, что мы получим свидетельства тяжелых боев, если проедем несколько миль дальше. Мы проехали еще немного и увидели на холме небольшой дом с часовым снаружи. Мы подошли к часовому и заметили, что он, похоже, испытывает некоторые трудности с винтовкой. Я решил, что он пытается вручить оружие, но мушка его винтовки запуталась в шерстяном кашне, и я сказал польскому офицеру, чтобы он был осторожнее. Как раз в тот момент, когда поляк собирался перевести мое замечание, он обернулся ко мне и сказал: "Ей-богу, сэр, он литовец! В этот момент из дома выскочило несколько солдат и открыли по нам дикую стрельбу с расстояния пятнадцати ярдов, хотя я даже не слышал пуль. Они были в лихорадочном возбуждении, скакали и кричали, и я понял, что единственное, что можно сделать, - это сидеть на месте, ничего не говорить и не делать! Мне с огромным трудом удалось убедить своих спутников в бездействии, но, когда нам удалось сделать безразличный вид, я велел солдатам позвать офицера.
Когда прибыл офицер, мне пришлось со стыдом признаться, что я приехал расследовать ситуацию от имени Лиги Наций. Сейчас я могу заявить, что никогда не испытывал ни уважения, ни доверия к этой организации, и по странному совпадению литовский офицер , похоже, разделял мои взгляды! Я сказал ему, что вполне удовлетворен всем увиденным и теперь хотел бы вернуться обратно. Он был очень вежлив, но сказал, что сначала должен доложить старшему офицеру, и пригласил нас пройти в дом. При температуре 20° ниже нуля мы с готовностью согласились.
Мы оказались в очень неприятной ситуации, которая усугублялась тем, что со мной был этот подозрительный польский офицер. При нем были очень компрометирующие бумаги, которые, к счастью, ему удалось передать мне незамеченным, и меня ни разу не обыскали и не попросили никакой бумаги, разрешающей мое присутствие.
Все последующие старшие офицеры отказывались меня отпускать, и в конце концов из литовского штаба пришло сообщение, что при необходимости меня доставят в Ковно силой. К этому времени они уже выяснили личность поляка и не проявляли ко мне особого интереса, позволяя мне выходить на улицу без сопровождения, но за поляком они следили как ястреб. Первый литовский офицер был по-прежнему очень вежлив и сказал, как мне повезло, что я попал в его полк, ведь если бы нас захватили соседние части, меня, скорее всего, убили бы за мою одежду. Оказалось, что я знаю нескольких его родственников в Польше, и он, должно быть, переметнулся к литовцам, потому что у него было имущество в этой стране.
Когда пришло время отправляться в Ковно, я настоял на том, чтобы взять с собой своих офицеров, и после долгих споров это было согласовано. Я сказал литовскому офицеру, что он должен сообщить британскому министру, что я нахожусь в плену в их руках, и упомянуть, что со мной находится польский офицер.
Нас отправили на машине в Ковно, под самой тщательной охраной, и мы не могли помыть руки без вооруженного до зубов эскорта. По прибытии министр иностранных дел пришел меня допрашивать и пытался выяснить, почему и где я пересек границу Литвы. Я заверил его, что попал сюда случайно, и искренне надеялся, что больше никогда не ступлю на территорию его страны. Я не стал отвечать на вопросы, но спросил, сообщили ли британскому министру о моей поимке. Разумеется, ему не сообщили.
Через несколько часов меня освободили, пришел чиновник и сказал, что премьер-министр Литвы хочет прийти и извиниться за случившееся. Я ответил, что у меня нет желания видеть его и что мой арест - это дело, которое касается моего правительства. Меня отвезли в британское легатство и вернули в Польшу через Кенигсберг и Данциг, но запретили ехать через Вильно. Польский офицер был освобожден через несколько дней.
