Во время наступления большевиков я отправился в Ровно, чтобы посмотреть, как продвигается кампания, и по прибытии спросил, могу ли я посетить фронт. Мне разрешил польский генерал, который извинился за то, что не сопровождал меня, сказав, что не спал всю ночь. Со мной были Роулингс и мой денщик Джеймс, и мы не успели далеко уйти, как я увидел, что по дороге впереди нас движется несколько казаков. Я быстро вернулся, чтобы доложить об этом польскому генералу, но он остался невозмутим и попытался обнадежить меня. Однако казаки выглядели слишком близко, на мой вкус, и я сообщил польскому генералу, что ухожу.
Мой вагон стоял на станции, и я пошел узнать, не отходит ли какой-нибудь поезд, к которому я мог бы прицепиться. Начальник станции сказал, что должен прийти поезд с беженцами, к которому меня могут прикрепить, если я захочу. Поскольку я знал, что до прибытия казаков остается всего несколько часов, мне очень хотелось уехать как можно скорее, и я бы прицепился к чему угодно на колесах.
Пока мы ждали на платформе, на станцию сбросили несколько бомб - первые, которые я видел в Польше, но, увы, не последние.
Поезд подкрался к нам, он был огромной длины и бесконечного разнообразия, и его тянули два локомотива. Мы прицепили наш вагон и уже мчались с бешеной скоростью восемь или девять миль в час, когда обнаружили, что предоставляем казакам отличную и непрерывную практику стрельбы по мишеням. Казаки были, казалось, повсюду, и вскоре я увидел пару легких полевых орудий на лугу в нескольких сотнях ярдов от железнодорожной линии. Мы были мишенью их мечтаний, и первый же выстрел попал в один из наших двигателей и значительно замедлил нас. Затем наступило затишье, и мне показалось, что они заметили наш необычный вагон и собираются уделить нам все свое внимание. Роулингс приобрел этот вагон во время поездки в Будапешт, и это был очень нарядный тип вагона с подсветкой, совершенно неизвестный в этой части света. Я излагал Ролингсу свое мнение о нашем положении, когда в нас попал снаряд, к счастью, довольно низко, и карета упала на колеса.
Последние несколько минут были насыщены национальным поведением. Я сидел и думал о том, что наша поездка в Роуно была ошибкой, Роулингс был явно навеселе, венгерская проводница пыталась уйти под ковер, а мой денщик, Джеймс, спокойно и методично собирал мои вещи.
Когда наш шикарный вагон упал на колеса, мы выскочили из него и побежали вдоль состава в поисках более привлекательного места. Мы добрались до тележки, Роулингс запрыгнул на нее и протянул мне руку, чтобы помочь подтянуться. День был жаркий, события еще жарче, и, не нужно говорить, моя рука соскользнула, и я упал на железнодорожную ветку. Я пролежал на земле всего несколько секунд, но было удивительно, как много мыслей пронеслось в голове, словно пресловутые воспоминания утопающего. Перед тем как покинуть карету, я взглянул на свой револьвер и обнаружил, что в нем всего два патрона, и подумал, не стоит ли потратить один на казака, прежде чем использовать второй на себя. Я не собирался рисковать попасть в плен. Поднявшись на ноги, я обнаружил, что казаки не проявляют никаких признаков приближения к нам и, похоже, развлекаются тем, что обходят нас на безопасном расстоянии. Я побежал вдоль все еще ползущего поезда, присоединился к Ролингсу и проследил за тем, чтобы не поскользнуться снова. Наш вагон служил таким сильным тормозом для поезда, что его пришлось отцепить; мы оставили его на потеху казакам и с благодарностью вернулись в Варшаву.
До своего бесславного конца Ролингс очень гордился приобретением повозки-светильника, которую он украл, когда я послал его с австралийцем по имени Пиктон, чтобы попытаться доставить военные материалы для поляков из Венгрии. Пиктон был конным мастером в знаменитых конюшнях Ланкута, говорил на нескольких языках и неоднократно помогал моей миссии. Роулингс и Пиктон добрались до Будапешта, где раздобыли военные материалы и отправились в обратный путь, и все шло хорошо, пока они не добрались до Праги. Чехи, находящиеся в состоянии войны с поляками, были не слишком довольны тем, что через их страну проходит этот военный груз, и не без оснований задержали Роулингса. Ролингс отправился прямо во дворец Масарика, разбудил его ото сна и добился разрешения на проезд. Все дальнейшие трудности на пути он уладил с помощью разумных подарков виски и благополучно провез весь груз.
К тому времени я уже много видел польскую армию на всех ее фронтах и не мог представить, как она сможет противостоять действительно решительному наступлению большевиков. В польской армии было очень мало сплоченности, поскольку немецкие, русские и австрийские части не только обучались по разным линиям и были вооружены разным оружием, но между командирами существовала большая ревность и политические трения.
У меня было предчувствие, что Варшава вскоре окажется под серьезной угрозой, но, поскольку фактов, подтверждающих мои убеждения, не было, я поостерегся сообщать о них в военное министерство. Чтобы придать силу своему докладу, я обратился к британскому послу, сэру Горацию Румбольду, с просьбой поддержать его. Он счел, что мои доводы могут иметь под собой основания, но официально поддерживать меня не стал и отказался. В Варшаву прибыл генерал Бартоломью, помощник министра обороны, и, поскольку он неизменно помогал мне раньше, я изложил ему свои соображения, и он посоветовал мне немедленно явиться в военное министерство.
Большевики начали наступление, которое не встретило особого сопротивления, и в конце концов Западная Европа серьезно встревожилась и направила в Польшу межсоюзническую миссию самого высокого уровня, чтобы выяснить, что можно сделать для помощи полякам.
Британцев представляли лорд д'Абернон, генерал П. де Б. Рэдклифф и сэр Морис Хэнки. Сэр Морис был секретарем военного кабинета, обладал огромной властью и имел большое влияние на мистера Ллойд Джорджа.
Французы прислали М. Жюссерана, бывшего посла в Вашингтоне, и генерала Вейгана, выдающегося военного деятеля и начальника штаба Фоша.
К моменту прибытия миссии большевики, продвигаясь с северо-востока, достигли Брест-Литовска и находились всего в ста тридцати милях от Варшавы.
Сразу же состоялось совещание, и генерал Вейганд представил карту, на которой были отмечены различные места, где, по его расчетам, поляки могли бы сдержать продвижение противника. Затем Вейганд обратился ко мне, чтобы узнать мое мнение. Это был случай, когда глупцы бросаются туда, где ангелы боятся ступать, так как вопреки общему мнению я настаивал на том, что ничто не остановит отступление поляков, пока они не достигнут Варшавы, где в результате мощных национальных усилий они смогут воодушевить свой энтузиазм на защиту столицы. Я чувствовал, что мы уже вышли за пределы той стадии, когда карты могут быть полезны, и что вопрос стал полностью психологическим.
Я ежедневно встречался с Пилсудским, и однажды, когда я спросил его, что он думает о ситуации, он пожал плечами и сказал, что все в руках Всевышнего. Это был единственный раз, когда я видел, как он был потрясен своим почти восточным спокойствием, но он не был настолько потрясен, что не смог спланировать виртуозную контратаку, которая принесла ему победу через три недели.
Наступление большевиков с северо-востока продолжалось непрерывно, пока они не оказались всего в четырнадцати милях от Варшавы, когда поляки контратаковали. Большевики были измотаны, и как только они увидели, что поляки стоят и готовятся к бою, они отступили и продолжали отступать, пока не подали прошение о мире.
Битву под Варшавой называют "Чудом на Висле", и никогда еще чудо не было столь своевременным, ведь на кону стояли огромные проблемы. Если бы Варшава пала, можно не сомневаться, что Польша, большая часть Германии и Чехословакия стали бы коммунистическими.
Жизнь для меня была интересной и очень приятной. Каждое утро я уходил на фронт, проводил там целый день, возвращался, чтобы принять ванну, а затем пообедать в "Клубе", и чувствовал себя точно как рабочий в черной шинели, играющий в войну!
