Нам сказали, что мы не можем идти дальше, так как между Пшемыслом и Львовом идет битва. Простояв в Пшемысле несколько часов, я настоял на том, чтобы нас отправили в Львов. Мы прибыли в Львов, не услышав ни одного выстрела и не увидев даже проблеска задних крыльев врага, и нас горячо поздравили с тем, что мы благополучно пересекли поле боя! Ничто из того, что я мог сказать, не изменило ни малейшей оценки ситуации поляками, и мы смирились с тем, что стали героями и пережили захватывающее и опасное путешествие! Мой слуга, Холмс, лучше всего описал наши чувства, заметив: "Поляки, кажется, поднимают шум вокруг этой своей войны!

На станции был выставлен почетный караул, и, осматривая его, я к своему недоумению обнаружил, что он состоит из женщин-солдат. Я верю, что они героически сражались при обороне Львова и понесли тяжелые потери, но мне, как и всем женщинам в военной форме, они показались нервным испытанием.

По окончании приема нас ждал роскошный банкет. Предполагалось, что в городе нет еды, а люди голодны и несчастны. Однако в критические времена в большинстве стран чиновники находят способы разжиться за счет своих менее удачливых соотечественников, но этот банкет нас всех сильно потряс.

Украинцы окружили город, но их военные действия были самыми слабыми, и мы подверглись лишь небольшому обстрелу, чтобы показать, что мы находимся в состоянии войны; они не останавливали коммуникации, и каждый поезд смог проехать.

Политическая ситуация была гораздо сложнее, но я быстро убедился, что в Польше всегда наготове политический кризис. Я очень люблю поляков и восхищаюсь ими, но не могу отрицать, что они процветают на кризисах и устраивают их с неизменной пунктуальностью и без всяких провокаций!

В Львове кипела вражда, ведь там жило много украинцев и большое количество евреев. Еврейский вопрос казался неразрешимым, и последствия уже ощущались в Европе и США. Ходили слухи о погромах, но я считал эти слухи сильно преувеличенными, поскольку не было никаких видимых доказательств массового уничтожения тысяч евреев.

Украинскими войсками под Львовом командовал генерал Павленко, и он прислал сообщение, приглашая нас на конференцию в свой штаб, расположенный в двадцати милях от города.

Мы отправились поездом в сопровождении сначала польской охраны, а затем передали ее украинской. Французский генерал, ехавший со мной, чувствовал себя немного неуверенно в отношении теплоты ожидающего его приема, поэтому, чтобы скрыть свое красное кепи, он надел на голову кашне.

По прибытии в штаб мы обнаружили Павленко, казака, очень простого и дружелюбного; также Петлюру, который был гетманом и начальником штаба, совсем другого типа человека. Он был журналистом по профессии, был очень груб и неприветлив, и хотя он должен был обладать сильной личностью, чтобы достичь своего положения, это, конечно, не было заметно. Некоторое время мы беседовали на разные темы, и мне показалось, что мы не достигли больших успехов, но в конце концов он согласился направить в Львов миссию, чтобы обсудить с нами условия мира.

Через несколько дней эта так называемая миссия прибыла в Львове, но было очевидно, что они приехали с единственной целью - потратить наше время. Они не давали нам возможности договориться с ними, и в конце концов я впал в ярость, назвал их Un tas de cochons, и они вернулись туда, откуда пришли! Я сказал им, что должен немедленно вернуться в Варшаву, взяв с собой только свой штаб, и ожидал, что они пропустят меня с миром. Я оставил подполковника Кинга, чтобы он в меру своих сил помогал полякам, и он отлично справился с этой задачей.

Мы отправились в специальном поезде, задрапированном союзными флагами, и без помех добрались до первой станции. Там несколько польских офицеров умоляли нас подвезти их до Пшемшиля, но я, конечно, отказался. Двое из них все же как-то забрались в поезд, и когда на следующем этапе нашего путешествия нас обстреляли из пулеметов, оба польских офицера были убиты, хотя больше никого не тронули.

Год спустя, когда Петлюра был изгнан с Украины, он приехал ко мне в Варшаву, чтобы попросить помощи. Он встретил меня как давно потерянного друга, и мне пришлось напомнить ему, что во время нашей предыдущей встречи он или его люди пытались застрелить меня в поезде. Я помог ему добраться до Парижа, где впоследствии на него было совершено покушение.

Добравшись до Варшавы, я обнаружил, что остальные члены миссии отправились в Позен. Позен был столицей провинции Поснания, недавно возвращенной Польше по мирному договору Германией, которая оккупировала ее в течение последних ста лет. Я отправился в Позен, чтобы сдать свой отчет, и оказался подвержен конференциям днем, ужинам и танцам ночью, и я был благодарен, когда мне сказали отвезти мой отчет в Париж. Мне предоставили специальный поезд, в котором я почувствовала себя очень важной персоной, ведь это роскошь, относящаяся к отдельной категории.

Я прибыл в Париж как раз к ужину с мистером Ллойд Джорджем и сэром Генри Уилсоном, и во время ужина я устно представил им свой отчет.

Я впервые встретил мистера Ллойд Джорджа, и мне показалось, что он выслушал мой рассказ с довольно поверхностным интересом, но он был очень любезен и сказал сэру Генри, что я получу все, о чем просил.

Сэр Генри Уилсон был восхитительным человеком, со всей любовью ирландца к политике, а также любовью к сражениям, и он был единственным высокопоставленным солдатом, способным конкурировать на одном поле с политиками, или "фроками", как он их всегда называл. Он любил говорить о себе как о простом солдате, но умел играть во все политические игры не хуже лучших из них и хорошо служил нашей стране в своей двойной роли. Он был большим личным другом маршала Фоша, и Англия и Франция многим обязаны их близким отношениям.

На ужине я подчеркнул свою главную мысль - необходимость направить к Пилсудскому в качестве начальника штаба союзного генерала (естественно, французского) с высокой военной репутацией.

На следующий день сэр Генри отвел меня к маршалу Фоху, и Фох спросил меня, не просили ли поляки какого-нибудь конкретного генерала. Перед отъездом в Париж я обсудил этот вопрос с Падеревским и знал, что они хотят генерала Гуро, который, будучи очень героической фигурой, мог бы привлечь боевые качества поляков. Маршал выразил сожаление, что генерала Гуро нельзя пощадить, но велел мне вернуться позже, когда, уделив этому вопросу самое пристальное внимание, он примет решение о назначении. По возвращении Фош сообщил мне, что он назначил генерала Генриха, и добавил, что я могу вернуться в Варшаву и поблагодарить сына за то, что он показал себя самым успешным командиром. Для маршала это была настоящая похвала.

Генерал Генрис был сравнительно молодым человеком, с умной военной внешностью, но в Польше его постигла неудача. Его задача была сложной, и ее усложняла неприязнь Пилсудского к французам. Французская миссия состояла из примерно пятнадцати сотен французских офицеров, которые отвечали за обучение, снаряжение и общие нужды польской армии. Они подчинялись прямым приказам Генриха и нуждались в пристальном наблюдении и очень твердом обращении, чего они не получали. Вместо этого они предавались легкой и приятной жизни, совсем не способствующей успешному военному обучению, и находили много времени и возможностей для крупномасштабной торговли, но не способствовали польскому делу.

Глава 8. Пять одновременных войн

В течение 1919 года пять войн продолжались без особых изменений, но в начале 1920 года появились признаки того, что большевики начали новое наступление, и в мае или июне значительные силы продвинулись с юго-востока. Этими большевистскими силами командовал генерал Буденный, и состояли они в основном из казаков. Казаки - самые разочаровывающие кавалерийские солдаты, поскольку у них нет ни достаточной подготовки, ни достаточной дисциплины, чтобы сделать их эффективными в современной войне. То, чего им не хватает в мастерстве, они пытаются компенсировать жестокостью и убийствами, а их обращение с пленными слишком ужасно, чтобы его описывать.