В Праге мы пробыли несколько часов, чтобы попасть на прием к президенту Масарику. Президент не произвел на меня никакого впечатления, и мне было скучно разговаривать с ним, поскольку разговор был исключительно политическим. Я не понимал подтекста, и мало осознавал, как скоро мне предстоит его узнать. Я был рад, когда мы возобновили наш неотапливаемый, голодный путь в Варшаву.
Мы прибыли в Варшаву в ночь на 12 февраля 1919 года, и нас встретил Падеревский, министр иностранных дел. Я никогда не забуду свой первый изумленный взгляд на Падеревского с его напряженным лицом в огромном обрамлении волос и шатко сидящей на нем миниатюрной шляпой-котелком!
Падеревский был известной международной фигурой. Своей музыкой он нашел путь в сердца людей и остался там, решительно преследуя свои политические цели. Он был несомненным патриотом и всю войну провел в Америке, посвятив все свое время и личное состояние поддержке польского дела, отказываясь прикоснуться к роялю, пока его страна находилась в тяготах войны. Для него не было слишком большой жертвы ради Польши, но отказать себе в музыке было равносильно распятию. На мирной конференции он своей личностью и красноречием завоевал для Польши много очков, которые никогда не смог бы получить меньший человек. Он был доставлен в Данциг, всего за несколько недель до нашей встречи, на британском крейсере и сразу же назначен министром иностранных дел.
У Падеревского была очаровательная и преданная жена, к которой он был очень привязан. Мадам Падеревски обладала восхитительной неопределенностью, и когда однажды ее мужу пришла очень важная телеграмма, она, с женским пренебрежением к безличному, посчитала, что его не стоит беспокоить, положила ее в сумку и забыла о ней.
После торжественных речей на вокзале наша миссия проехала через весь город к устроенным для нас жилищам. На улицах толпились люди в самых лестных количествах, и я никогда не забуду их энтузиазма. Они, должно быть, ожидали многого от объединенных миссий, но, боюсь, не получили ничего особенного.
Нам с сэром Эсме Говардом предоставили очаровательную квартиру и сделали членами Клуба Мысливиских, где мы постоянно обедали. Клуб был центром элиты Польши, почетными членами которого приглашались все члены иностранных миссий.
На следующий день после приезда мы отправились засвидетельствовать свое почтение главе государства, генералу Пилсудскому. С тех пор мне посчастливилось встречаться со многими великими людьми мира, но Пилсудский занимает среди них высокое место, а в политическом смысле - почти первое. Его внешность поражала, а манера держаться - как у заговорщика. У него были глубоко посаженные глаза с проницательным взглядом, тяжелые брови и поникшие усы, что было особенно характерно.
Пилсудский сделал замечательную карьеру. В молодости его симпатии слишком сильно склонялись в сторону левых, и он был сослан в Сибирь. Позже он присоединился к недавно созданной Польской социалистической партии, главной целью которой было освобождение Польши от угнетателя - России. Его снова посадили в тюрьму, но его партизаны, проявив смелость и изобретательность, организовали его побег. Они переоделись в русских офицеров, пришли в тюрьму, вооружившись поддельными документами, и вышли оттуда вместе с Пилсудским. В начале 1914 года он обязался сражаться со своим легионом на стороне Германии, но немцы боялись его, считали, что он обладает слишком большой властью, и в свою очередь заключили его в тюрьму. В 1918 году, как символ и душа польской оппозиции, Пилсудский был назначен главой государства и вдохновлял своих друзей и последователей слепой верой и высшей уверенностью.
Мне посчастливилось сразу подружиться с Пилсудским, что значительно облегчило мое положение, и я был одним из немногих иностранцев, добившихся таких отношений.
Польская аристократия оказала ему сильное сопротивление, устроила государственный переворот, который он предотвратил, и говорит о его государственном таланте, что многие из аристократов впоследствии стали его твердыми сторонниками, осознав, что он был единственным человеком, способным возглавить Польшу.
К сожалению, Пилсудский имел недостатки своих качеств, так как был очень ревнивым человеком, не терпел оппозиции и, если кто-то поднимался выше, чем это было ему выгодно, избавлялся от него. Его безжалостное увольнение Падеревского, Сикорского и Корфанты было примером его ревности, и он потерял этих трех великих патриотов, двое из которых, Падеревский и Сикорский, высоко стояли в глазах всего мира.
Вмешательство в политику преподало мне горький урок, что она неизменно идет рука об руку с неблагодарностью, и когда Падеревского уволили, хотя у него было много друзей и мало врагов, друзья отпустили его без ропота. Их память была переменчивой и короткой.
В самом начале моих отношений с Пилсудским он сказал мне, что я могу безоговорочно верить всему, что он мне скажет. С другой стороны, он сказал, что если он мне ничего не скажет, то я не должен удивляться ничему, что может произойти. Он сдержал свое слово и лишь однажды не сообщил мне о своих намерениях. Он предупредил меня о своих замыслах в отношении Киева, сказав, что возьмет его с украинскими войсками под командованием Петлюры. Я отправился в Англию, чтобы доложить, а вернувшись, обнаружил, что он взял Кьефф, но с польскими войсками, так как не смог вовремя заставить украинцев атаковать.
Пилсудский был очень суеверным человеком, и, заняв Кьеф, он признался, что чувствует себя неспокойно, так как рассказал мне, что все командиры, пытавшиеся взять Украину, терпели неудачу. Позже, когда он был вынужден отойти от Киева, я спросил, почему он пытался взять его вопреки своим суевериям. Он ответил, что считал свою удачу настолько высокой, что мог рискнуть, но добавил: "Вы видите, я ошибался!".
Он люто ненавидел русских и, хотя не испытывал особой симпатии к немцам, считал, что с ними лучше быть в хороших отношениях, и при его жизни отношения с ними оставались, судя по всему, хорошими. Он с большим восхищением относился к Англии и всем британским институтам, но временами его вполне оправданно раздражало наше отношение к Польше. Мы неизменно выступали против Польши в каждом кризисе, а их было немало. Даже Падеревский был вынужден сказать мне: "Мы не можем быть неправы в каждом случае".
Пилсудский не любил французов, возмущался тем, что находится во французской сфере и чувствует себя зависимым. Между ним и французскими военными и дипломатическими представителями постоянно возникали трения. Французы не отличались тактичностью и не любили, чтобы помощь Польше оказывалась только по французским каналам, считая любой жест со стороны другой страны признаком вмешательства. Их позиция значительно усугубляла наши трудности.
Пилсудский был литовцем по происхождению, а упрямство - одна из их самых характерных черт. Однажды я довольно безуспешно пытался склонить его к какому-то действию, когда он добровольно сказал: "Я литовец, а мы упрямый народ". На это я ответил: "Понятно!", и мы оба рассмеялись, но с тех пор я часто задавался вопросом, был ли когда-нибудь великий человек, который не был бы упрямым.
В моем штабе появился еще один бесценный сотрудник, морской офицер, лейтенант-командор Х. Б. (ныне адмирал сэр Бернард) Ролингс, который попал в Польшу на крейсере, доставившем Падеревского. Ролингс обладал потрясающей силой убеждения и убедил капитана своего крейсера в том, что ему крайне необходим один представитель военно-морского флота в Варшаве , и мне посчастливилось его заполучить. Он обеспечил нам много веселья, умел видеть смешную сторону любой ситуации и выкручивался из всех дилемм.
Когда наши государственные визиты закончились, а отношения прочно установились, мы обратили свое внимание на маленькие войны, которые шли вокруг нас. После Франции все они казались очень легкими и неважными, напоминая кампанию в Южной Африке.
Моей первой задачей было выяснить, можно ли что-нибудь сделать для мирного урегулирования отношений между поляками и украинцами, и я отправился в Лемберг, который теперь называется Львовом, вместе с французскими и итальянскими представителями. Мы очень спокойно доехали до старого города-крепости Пшемысль. Во время Великой войны Пшемысль пережил множество осад, часто переходя из рук в руки между русскими и австро-германскими войсками. Я ожидал увидеть его разрушенным и был поражен, не обнаружив ни одного разрушенного дома.
