Стрелки, однако, промахнулись: пули одна за другой прошли над головой Таскони, оставив некрасивые дырки в новой шляпе. Доминико тут же бросился бежать вниз по улице и скрылся в первой попавшейся аптеке.

Оба убийцы понеслись было за ним, не прекращая стрелять, но внезапно оказались в толпе женщин, вышедших из соседнего дома с собрания профсоюзной организации содружества Corsicano Unione dei Lavoratori dell’abbigliamento***.

Что произошло дальше — Доминико не знал, слышал только треск пулемётных очередей за спиной. Сам он, не обращая внимания на возмущённые крики владельца аптеки, пробирался к чёрному выходу, думая по пути о том, что пора возвращаться домой.

*замок

** часовня

*** Корсиканский союз швейников

— Я его не убивал.

Фраза с каждым днём всё более теряла смысл, и иногда Стефано замечал, что сам перестаёт верить в неё.

В первые дни ему казалось, что он попал в страшный сон — в сон, который правдой быть не мог.

Три дня его допрашивали без особого рвения — не забывая, впрочем, отвесить дубинкой удар по почкам, прежде чем отвести в камеру.

— Суки… — только и мог шипеть Стефано. — Я его не убивал!

Позиция офицеров, однако, была проста: его застали над трупом напарника — и никаких других доказательств не требовалось.

Первые три дня Стефано верил, что это недоразумение быстро разрешится: в конце концов, он и сам был коп.

Однако когда через несколько дней его перевели в другое отделение — отходив попутно дубинками до кровавых соплей просто за то, что он недостаточно быстро шёл — Стефано стал пробирать холодок. Он лежал на полу служебного фургончика, не в состоянии шевельнуться, так чтобы не задеть ни одну повреждённую часть тела, и думал о том, что, во-первых, не знает, куда его везут. Во-вторых, абсолютно некому вспомнить, что домой он не пришёл.

Два человека, которые хоть как-то могли заинтересоваться его исчезновением, были Джессика и Габино — и оба теперь оказались мертвы.

На работе тоже некому было вспомнить о нём — шеф наверняка лишь воспользовался бы возможностью, чтобы списать его со счетов.

Фургончик тем временем перестало трясти, и он остановился у дверей какого-то полицейского управления. Стефано напрягся, мысленно приготовившись к тому, что сейчас его снова будут бить — и не ошибся. Двое копов пинками выкатили его наружу, так что Стефано едва успел улучить момент, чтобы подняться на ноги — иначе они, должно быть, так и катили бы его, как футбольный мяч, до самого конца.

— Суки! — выдохнул он и тут же получил в ответ чувствительный удар под колени.

Ругаться, очевидно, не стоило — было абсолютно непонятно, как далеко его конвоиры готовы зайти.

Ответ на этот вопрос Стефано получил довольно скоро — когда его с рук на руки передали местным офицерам.

Первым делом его запихнули в камеру, по щиколотку залитую водой. Стефано был не в силах ругаться после предыдущих бурных дней и ночей, и потому просто лежал на боку, дожидаясь, пока боль в ноющем теле немного схлынет. Думать он тоже почти что не мог, и потому мысль о том, правильно ли он сделал, когда сдался властям, в голову ему прийти не могла.

В маленькое окошко, выходившее на океан, проглядывал лучик солнечного света. По другую сторону шелестело, накатывая на стены участка, море.

Боль медленно сменялась окоченением. В той стороне, где виднелась решётка, находился небольшой кусочек просохшего пола, и если бы Стефано мог об этом думать, то наверняка решил бы, что какой-то идиот просто не смог построить здание под прямым углом.

Он всё смотрел и смотрел на этот кусочек, но сдвинуться с места не мог.

«Дерьмовая смерть», — промелькнуло в голове. Солнце скрылось из окошка, и мрак подступил со всех сторон.

Только когда стемнело окончательно, лязгнула железная дверь, и, подняв глаза, Стефано разглядел чёрный силуэт офицера в проёме.

— Подъём.

Подняться Стефано не мог — или думал, что не мог. Несколько тычков под рёбра, впрочем, изменили его мнение, и, слегка пошатываясь, придерживаясь за стену рукой, он всё-таки встал.

— На допрос.

Допрос на самом деле мало отличался от стандартных допросов, которые Стефано не раз проводил сам.

Ему светили в глаза, перед которыми и так всё плыло, и требовали ответа на простой вопрос:

— Ты убил Габино Рамиреза?

Ответ «нет» не принимался, а другого Стефано дать не мог.

Наконец его взяли за подбородок, запрокидывая голову назад. Стул качнулся, балансируя на одной ножке:

— Пойми, сицилиец, — проникновенно произнёс офицер, — нам всё равно — сдохнешь ты или нет. Заключённые часто умирают здесь.

— Мне… — Стефано закашлялся, с неудовольствием понимая, что ко всему прочему ещё и простудился, — мне нужен адвокат.

Брови офицера поползли вверх, и на лице его отразилась насмешка.

— Адвока-а-ат… — протянул он, — очень хорошо.

Стефано рванули вверх, так что он едва не рухнул на пол, и, пнув под зад, заставили шагнуть к двери.

После недолгого прохода по коридорам — который, впрочем, самому Стефано показался вечностью, его снова затолкали в камеру. Стефано не удержался на ногах и рухнул на пол. Какое-то время стены, ножки скамеек и чьи-то ноги плясали перед глазами, а затем чей-то сапог перевернул Стефано на спину, и новый голос с удивлением произнёс:

— Ух ты… Смотри ж ты, коп!

Тихий гул, похожий на завывание проголодавшихся гиен, окружил Стефано со всех сторон, а затем ботинок снова ткнулся ему под ребро.

Стефано застонал — больше от безысходности, чем от боли, которая постепенно становилась привычной.

Удар за ударом сыпались на него. Чьи-то ботинки норовили попасть по яйцам, и когда Стефано уже решил было, что сейчас отправится в темноту, чьи-то руки потянули его за волосы, и он увидел прямо перед собой одутловатое мексиканское лицо.

В следующий момент на щеке расцвёл плевок, и Стефано чуть не вывернуло — в последнюю секунду он подавился содержимым собственного желудка, и ничего не произошло.

— А может, того, оприходуем его? — предложил голос из темноты.

Державший Стефано за волосы гоготнул, и ещё несколько мексиканцев сгрудились вокруг.

Какое-то время, казалось, они всерьёз обдумывали это предложение, а затем один — видимо, самый старший — коротко произнёс:

— Нет. Потом.

Собравшиеся кругом заключённые стали расступаться, что-то недовольно бурча, и Стефано остался лежать на полу — уже не в состоянии оценить, как ему повезло.

Дни тянулись за днями, блоки сменяли один другой.

В одной из камер Стефано снова оказался в одиночестве. Потом за дверью послышались голоса, кто-то хохотнул, и камеру заполнили звуки музыки, резонировавшей и, отталкиваясь от стен, снова летевшей в него.

Какое-то время Стефано было всё равно. Но музыка не стихала, становилась громче и громче, и Стефано не знал, сколько прошло времени — за окном всё время стоял мрак — когда он закричал и задёргался, пытаясь встать и рвануться прочь, но не смог. Руки были накрепко скованы за спиной, а подняться без них не хватало сил.

Потом снова были допросы.

Адвокат всё-таки пришёл. Это был скромный мужчина во фланелевом костюме и маленьких круглых очках, который стоял в углу комнаты и молча наблюдал, как, будто бы напоказ, офицер избивает его.

Адвокат явно не собирался протестовать.

На следующее утро Стефано вызвали для разговора в комнату для гостей, где адвокат принялся объяснять, что добросердечное признание смягчает приговор.

Стефано молчал. Ему было ясно всё. Но снова оказаться в тюрьме он не хотел. Нужно было просто перетерпеть — до того момента, когда появится возможность хорошенько обдумать это «всё». Но такой возможности Стефано никто не собирался предоставлять — напротив, все вокруг, словно сговорившись, стремились доставить ему максимум неудобств, боли и отчаяния. У Стефано кружилась голова, ныла спина в районе поясницы, но никто не обращал на это внимания.