С осторожным любопытством он наблюдал за корсиканцем, который, потягиваясь, как пантера, двигался к лавовому карнизу. Бешеный ветер трепал полы его плаща, делая его похожим на рвущиеся навстречу наступающей ночи крылья летучей мыши.

Стефано осторожно шагнул вперёд и остановился у Доминико за плечом.

Оба молчали, разглядывая бескрайний простор.

— Зачем ты привёз меня сюда? — спросил Стефано негромко.

— Хотел, чтобы ты побывал здесь со мной.

Стефано молчал. Он понимал. И ему безумно хотелось коснуться хотя бы кончиками пальцев маячившего перед ним плеча.

Стефано бросил короткий взгляд на вертолёт.

— Мне это место напоминает те края, где я начинал.

Стефано поднял брови.

— На Манахате есть подобная гора?

Доминико покачал головой.

— Глупый коп. Знаешь, чем я занимаюсь?

— Плациус?

— Вроде того, — губы Доминико надрезал смешок, — сейчас никто не любит его.

Он на какое-то время замолк, а затем облизнул губы и произнёс:

— Это было почти… Почти двадцать лет назад. В Манахате тогда творилось чёрти что. Оружейные заводы и фабрики галет работали без перерыва. Торговцы снаряжением и оружием не могли удовлетворить спрос. Все издания пестрели объявлениями: датами отправки паромов, рекламой необходимых товаров и инструментов для сбора, рекомендациями всех мастей: что взять дорогу, что есть в джунглях, как спасаться от жары и от проливных дождей. Все посадочные станции заполнились жаждущими богатства. Едва добравшись до порта, они вламывались на паромы — даже если там уже не было мест. Должно быть, Содружество не видело такого ажиотажа со времён Исхода. Мостовые Манахаты заполнили ватаги авантюристов. Жажда наживы сметала любые различия: врач с Альбиона вступал в плациодобывающую компанию, организованную его же лакеем. Студенты, изучающие теологию, профессора из Кембриджа, писатели и учёные объединялись с корсиканскими эмигрантами, механиками и чиновниками, фрахтовали одно судно на всех и брали курс на планету. Матросами у них становились офицеры из Ромеи, которые искали обогащения так же, как и другие.

Впрочем, на поиски плациуса делали ставку далеко не все. Самые расчетливые и дальновидные сразу догадались, что куда надёжней будет не обдирать булыжники самим — а выманивать денежки у таких идиотов, как мы. В Манахату тогда стекались иммигранты со всех концов галактики — впрочем, как и теперь. У этих вновь прибывших не было с собой ничего. Манахата внезапно стала рынком весьма платёжеспособных покупателей, легко тративших все свои деньги на самые обыкновенные товары. Торгаши поставляли им лопаты и кирки, лекарства, винтовки и револьверы, одежду, пледы, без которых на планете было не обойтись.

Паромы тогда ходили не так, как сейчас — было всего два плато, где они могли причалить, а дальше нужно было отправляться по земле — или по воде. Люди брали лодки, нанимали мулов… И вперёд. За мечтой.

Доминико снова усмехнулся и замолк. Стефано не перебивал его. Он будто бы увидел, как проступает настоящее лицо под этим белым — похожим на маску.

— Нелегко оказывалось сговориться с аборигенами о переправе. Порой собиратель отдавал плату вперёд — и всё равно оставался без лодки. За то время, что ты снимал с мула тюки, паромщик отправлялся в путь, взяв на борт другой отряд собирателей, заплативших десятком пенни больше. Несчастному оставалось только торчать на берегу, то и дело стирая пот со лба и опасаясь подхватить местную водяную лихорадку. Я быстро обнаружил, что единственным способом добиться честности от перевозчиков будет устроиться в лодке сразу после передачи денег — и уже никуда из неё не выходить. Так я провёл почти сутки. И только к концу следующего дня пирога отчалила.

По обоим берегам причудливо извивавшееся русло обступали сплошные стены девственного леса, ярко-зеленые верхушки деревьев тянулись к тёмно-серому небу. Вся пышная растительность бесконечного лета сливалась в плотные монохромные непроходимые джунгли. Тут и там мелькали в зарослях попугаи, яркие тропические орхидеи и каны — а между ними выглядывали морды крокодилов.

На привалах мы спали на траве, завернувшись в пледы, которые несли в рюкзаках — или же в полной насекомых хижине какого-нибудь аборигена. Мы то не могли дышать от влажной духоты, то промокали до нитки под тугими струями ливней. Нас съедали живьем москиты, трясла ознобом лихорадка… И многие остались лежать в джунглях, так и не увидев своей мечты.

Конечный пункт путешествия по реке находился в Медусе или в Виндсесе, где снова нас ожидал торг с местными жителями. Цена на мулов росла с каждой новой деревенькой, так как число желающих купить их намного превышало количество животных. Те, у кого денег уже не было, отправлялись на своих двоих.

Дорога, ведущая к мосту из Виндсеса, представляла собой бесконечную череду болот. Узкую тропку обрамляли казавшиеся бездонными расселины, в мокрый сезон заполнявшиеся дождём. Отвесные обрывы тянулись точно стены старинных фортов вдоль всего пути.

Тропа была такой узкой, что по ней едва ли мог пробраться навьюченный мул.

Город, ожидавший нас впереди, был тих и уныл, как древний погост. К тому времени, когда мы вступили в него, треть горожан забрала холера, косившая в первую очередь колонистов.

Особенно тяжело приходилось непривычным к тропическому климату уроженцам Альбиона, к которым тогда принадлежал и я. Я подхватил водяную лихорадку уже на болотах и к концу месяца оказался так истощён, что то и дело валился с мула. По прибытии в Чоко компаньоны уложили меня в постель. Практически за неделю все, подхватившие лихорадку, отправились к праотцам — в живых остался только я.

Мы снова двинулись в дорогу. Под вечер обоз замедлял ход. Кибитки с вещами выстраивали кольцом. Внутрь получившегося ограждения загоняли животных, а снаружи — разбивали лагерь и разводили костры. Одни варили похлёбку, другие распрягали лошадей и кормили мулов, третьи ремонтировали скарб. После ужина кто-нибудь заводил песню. Часто эти авантюристы, не побоявшиеся оставить прежнюю жизнь, прочувственно пели религиозные псалмы. А особенно любили один:

Я здесь чужой, я иду за Ветрами.

Я буду ждать хоть до утра.

Мы идём домой — в небесную высь!

Пойдем же со мной, я покажу тебе путь.****

Молодёжь устраивала танцы под звуки скрипки, губной гармошки и аккордеона. Но стоило солнечному свету померкнуть, все погружались в сон. Лагерь накрывала тишина, и только часовые охраняли покой спящих до утра.

Незадолго до рассвета командир отряда поднимал людей выстрелом в воздух. Тут же всё начинало шевелиться, нарастал гомон, волнение, суета заполняла лагерь. Путники собирали тенты, готовили завтрак, запрягали животных в кибитки. То тут, то там щёлкал кнут, ржали лошади. Переругивались мужчины, и хныкали дети. Скрипя колесами, обоз начинал свой путь. Впереди двигались трапперы — выслеживали зверей, проводили разведку. То и дело путь преграждали аборигены… И каждый раз невозможно было угадать, что им нужно от нас.

Если даже угроза нападения аборигенов исчезала, количество других опасностей не уменьшалось. Одна только холера унесла пять тысяч жизней. Но у нее были помощники. Люди срывались в реки, и их уносило течение во время переправы, дизентерия и малярия собирали свой урожай, и несчастные случаи вносили свой вклад в мрачную жатву. Люди с хрупким здоровьем и пожилые умирали от истощения. Даже споры и дрязги становились причиной гибели.

Для многих не существовало ни веры, ни закона — жестокость перекрывала все другие чувства. И холодное, и огнестрельное оружие шло в ход без особого предлога. При подобных инцидентах отряд избирал присяжных для суда над виновным. Приговоров было два — изгнание или виселица.

Невероятное количество разногласий вызывал порядок остановки на субботний отдых — исповедники Ветров требовали, чтобы мы оставались на стоянке на весь седьмой день. Большинству же хотелось добраться до цели как можно скорей. Какой, к дьяволу, выходной, когда предыдущий караван умер от голода, застигнутый на склона Сьерра Неви внезапной зимой? Те, кто выжил — остались в живых лишь потому, что ели своих умерших родителей и детей.