И оно появилось!

Лев, торопясь, развернул сообщение от Якова: «Скорее всего, второго числа. Яков».

У Льва разочарованно ухнуло внутри. Ему не хотелось это признавать, но он ждал Якова на Новый год. Не просто ждал, а воображал себе какие-то картинки: как они будут только вдвоём гулять по городу, смотреть на падающий снег, лепить снеговика и, может быть, даже целоваться. Мысли про поцелуи казались ему вообще какими-то невероятными, почти невозможными – как будто всё произойдёт в первый раз.

Прогоняя из головы эту любовно-сопливую чушь, Лев напечатал: «Буду ждать». Тут же стёр. Что ещё за «буду ждать»? Звучит, как будто он в окошко собирается глядеть, высматривая Якова. А он не собирается.

Поэтому Лев написал: «Хорошо. До встречи».

Лев [36-37]

До предстоящего Нового года праздничные застолья в жизни Льва выглядели так: мать, отец, сестра, стол-книжка, клеенчатая скатерть, салат оливье, холодец, домашние пельмени, «Голубой огонек» по телевизору, поздравления Горбачева (но первое обращение, которое запомнил Лёва, было в четыре года, от Рональда Рейгана), российские поп-звезды, Ельцин. За столом мало разговаривали, в основном – смотрели в экран. Хорошо, если никто не поругается и после полуночи все мирно разойдутся по кроватям.

Алкоголя не было никогда, даже шампанского. Отец был категорически против. В детстве Лев не считал это странностью, а в подростковом возрасте впервые задумался: почему так? В школе и во дворе он слышал много историй о чужих отцах-тиранах, и все эти истории так или иначе крутились вокруг водки, но Лёвин отец не пил никогда. Он был тираном сам по себе, на трезвую голову. Это ещё хуже. Другие ребята могут ждать момента, когда «папа просохнет», но просохнуть от самого себя невозможно.

Лев тоже не пил (не считая того вечера, когда Катя угощала пивом). Не тянуло. Может быть, он тоже что-то такое про себя чувствовал, как и отец. Пьяные ещё злее.

Теперь, в Новосибирске, Лев заскучал даже по этим топорным застольям. Всё лучше, чем одному. Когда он попытался мягко выведать у Карины, что она планирует на Новый год, девушка радостно прощебетала, что будет отмечать со своим парнем (первый месяц отношений, первый праздник и всё такое). Лев, пытаясь не показывать разочарования, улыбнулся и пожелал хорошо провести время. То ли Каринина проницательность, то ли предательски дрогнувший голос, но она, явно того не желая, неловко предложила: - Ну… Если хочешь, можешь с нами. Женя не будет против.

Лев представил, каково быть третьим лишним на празднике жизни (особенно если тебя на нём не сильно-то и ждали), и спешно отказался.

- Нет, спасибо, не буду мешать.

- Точно? Уверен?

- Всё в порядке, - заверил Лев, вымученно улыбаясь. – У меня много друзей.

«Много друзей. Ха-ха».

Он подошёл с тем же вопросом к Артуру и услышал тот же самый ответ: про парня, первый месяц отношений, первый Новый год. В общем, вариантов не оставалось: с однокурсниками Лев так и не подружился. В его группе из четырнадцати человек было двенадцать девочек и один парень: девочки тут же разбились на группки, а парень… Ну, Лев однажды оказался с ним в паре на лабораторной работе, и полтора часа слушал гундеж над ухом: «А тебе кто больше нравится: брюнетки или блондинки? А вон та нравится? А вот эта? Как думаешь, она целка? Я б её распечатал». Короче, однокурсники – не вариант.

Накануне, тридцать первого числа, Лев, отчаявшись, спросил Саида и Самира, где они будут на Новый год, а парни ответили, что в шестой комнате. Даже пригласили заглянуть. Он сначала не хотел, но бестолково пошатавшись по коридорам общежития, изнывая от скуки, решил, что всё лучше, чем такая тоска.

Зайдя в шестую комнату, он обнаружил, что это чисто африканская вечеринка: все собравшиеся были чернокожими, громко и весело разговаривали на своём языке, но, при виде Льва, радостно замахали руками, призывая присоединиться. Это мог быть экзотический опыт, но Лев отрицательно покачал головой и прикрыл дверь. Подобное мероприятие только бы усугубило его ощущение собственной чуждости.

Уже к девяти вечера из каждой второй комнаты раздавалась галдящая музыка, смех и разговоры, и, наверное, он мог бы присоединиться к любой компании – никто бы его не прогнал – но это было бы вымученное веселье с искусственными улыбками. Хотелось чего-то настоящего, но глупо искать настоящее там, где сам притворяешься кем-то другим.

Лев вернулся в свою комнату, где на квадратном столике тихо работал портативный телевизор – приобретение Саида и Самира. Когда парни уходили, он попросил разрешения что-нибудь посмотреть, вот только на телеке оказалось всего три канала, и на всех крутили «Голубой огонек», «Иронию судьбы» и «Ивана Васильевича» в разной последовательности.

Смирившись, что единственный собеседник на предстоящую ночь – телевизор с тусклым сизо-голубым экраном, Лев устроился на своей кровати с банкой колы и оливье (это девочки из девятой комнаты приготовили целый тазик и теперь предлагали каждому встречному – вот и Льва выцепили, пока он бестолково ходил туда-сюда).

Он послушал «С Новым годом, крошка» (это было хорошо), песню Коэна в исполнении Леонидова (это было нормально), потом пропустил несколько минут передачи, потому что в коридоре кто-то подрался, и он выходил посмотреть, а когда вернулся, на песне про Че Гевару у него зазвонил сотовый. Номер был незнакомый.

Лев нажал на зеленую трубочку.

- Алло.

- Слушай, можешь выйти? – раздалось в трубке вместо приветствия.

- Яков? – удивился Лев.

- Яков, Яков, - хмыкнул он. – Тут ваша охранница посторонних не впускает. Просит, чтобы ты спустился.

- Ты что, в общаге?

- А куда я по-твоему прошу тебя спуститься? – с восклицанием спросил Яков. – С небес на землю? Было бы отлично, но давай сначала на первый этаж.

Не веря своим ушам, Лев отставил тарелку с оливье на стол, поднялся с кровати и на автомате направился к лестнице. Может, это всё какая-то шутка тупая?

Но это была не шутка. Яков стоял возле поста охраны, лохматый, с запотевшими очками, румянцем на щеках, в тоненькой (для сибирской зимы) куртке, в рукавах которой прятал кисти рук. Лев, бросив быстрый взгляд на Власовского, повернулся к охраннице и заверил, что «это к нему», после чего они вместе вернулись на лестницу.

Яков, поднимаясь, цедил, стуча зубами:

- Господи, как тут холодно, это какой-то ад, чем ты вообще думал, людей сюда отправляли на каторги, а ты добровольно… - между вторым и третьим этажом, Яков, опомнившись, спросил: - А какой этаж?

- Шестой.

- А можно на лифте?

- Он не работает.

- Ну пипец, ну как обычно, - снова запричитал Яков, покорно волоча ногами по ступеням.

Оказавшись в комнате Льва, он осмотрелся, скинул с плеч заснеженный рюкзак и кивнул:

- Миленько.

Ну, прямо как тогда, в подвале.

Лев постарался ненавязчиво оглядеть Якова: повесив куртку на крючок двери, тот остался в бордовом свитере, как у Кевина из «Один дома». Из-под воротника небрежно торчала белая футболка. На ногах – пыльно-землистые брюки и коричневые ботинки. Ничего такого броского, гламурно-американского в его одежде не оказалось, но это был какой-то другой Яков. Не ботаник.

Вспомнив про гостеприимство, Лев отодвинул стул от обеденного стола и предложил:

- Садись.

Власовский, скинув ботинки на пороге, сел, всё ещё осматриваясь.

- Ты же говорил, что прилетишь второго.

Яков пожал плечами:

- А прилетел сегодня. Ты что, не рад?

- Рад. Просто неожиданно. А как же бабушка?

- Да она с подружками, - наклонившись, Яков дотянулся до своего рюкзака и, роняя слипшиеся куски снега на ковёр, начал открывать боковой отдел. – У меня для тебя подарок.

- Серьёзно? – Льву стало неловко: у него ничего не было.

- Ага, – он вытащил ссохшийся коричневый цветок с хрустящими (от старости) листьями. – Это тебе!