– Эта девушка на фото, Юми Накахара… она была моделью.

Он сделал паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, словно они должны были найти свое место в разгадке. И в его голосе, как всегда, звучала уверенность, но в этот раз она была окрашена чем-то болезненно ясным, почти горьким.

– Возможно, убийца принял ее за ту, кто торгует собственным телом, – продолжил Ито, его слова эхом отразились от стен, став тяжелыми и насыщенными смыслом. – Может быть, он видел в ней не просто женщину, не просто модель, а объект для его желаний, человек, который готов быть выставленным на показ. И для него, возможно, это стало оправданием. Он мог воспринимать ее не как индивидуальность, а как нечто общепринятое, как часть того мира, где тела – товар, а чувства – пустая оболочка.

Ито сделал шаг назад, словно пытаясь освободиться от этой мысли, но она все равно продолжала преследовать его, как темная тень, обвивающая сознание. Он сам не знал, что именно ему казалось правдой в его догадке, но вся ситуация словно складывалась в эту непреложную теорию. Он вглядывался в фотографии и видел больше, чем просто тело модели – он видел девушку, которая могла стать объектом чужих извращенных фантазий.

– Может быть, для него это и была не просто месть. Это было как бы "наказание" за то, что она показала свою наготу, свою доступность. Он мог бы считать, что она предала себя, выставив свою сексуальность на показ, и теперь он решает за нее, что с этим делать. Он превращает ее в свою жертву, и не просто так. Он делает это с осознанием своей власти, своего превосходства, видя в этом свое право.

Ито помолчал, ощущая, как его собственные слова становятся все более искаженными, как гипотеза, которую он сам же выдвигал, превращается в нечто пугающее, совершенно чуждое ему. Но несмотря на это, внутри него, как неугомонное эхо, продолжал звучать один и тот же вопрос: "А что если он действительно так и думает?"

Он посмотрел на Окубо, который молчал, но в его взгляде было отражение чего-то похожего на понимание – возможно, это тоже одна из тех неизведанных троп, где все могло быть намного темнее, чем они могли себе представить.

– Ты прав, – сказал Окубо, его голос был мягким, но резким одновременно, как когда понимаешь всю глубину происходящего. – Если убийца воспринимает модель как объект, как товар, то его действия – это не просто преступление. Это послание, часть его искаженной картины мира.

Ито кивнул, но уже знал, что это открытие не даст ему покоя. Ито молча передал Окубо вторую фотографию, и тот, вглядываясь в изображение, склонил голову, словно пытаясь прочитать скрытое послание в этом ужасном образе. Строгий, аккуратный лик девушки, полностью поглощенный бетоном, был одновременно восхищением и ужасающей жестокостью. Ито знал, что на этот раз он не ошибается, что эта картина, как и первая, была свидетельством не только убийства, но и некой кощунственной трактовки искусства. Окубо, едва ли не с болезненным взглядом, задержался на фотографии. Его глаза перескакивали с лица девушки на ее искаженное тело, пытаясь вычленить из этого бесформенного хаоса хоть малейшее ощущение того, что когда-то было живым. Наконец, он вздохнул и с заметным усилием сказал:

– Она… она очень похожа на Венеру Милосскую.

Ито почувствовал, как по телу прошел холодок. Он знал, что сейчас они стояли на пороге чего-то намного более мрачного, чем просто совпадение. Венера Милосская – этот символ красоты, совершенства и бессмертия, ставший воплощением классической идеализации тела, превращался в нечто искаженное и опасное в этих убийствах. Статуя, которая была признана символом любви и изящества, теперь служила для убийцы инструментом насилия, исподтишка разрушая ее невинный облик.

Ито тяжело вздохнул и, не отворачиваясь от изображения, сказал:

– Эта девушка на фото – Сакура Миядзаки. Она работала бухгалтером в крупной юридической компании.

Слова, произнесенные Ито, были как прорехи в том, что раньше казалось понятным и логичным. В их мире все было перевернуто, извращено и разложено по полочкам убийцей, который, возможно, не был бы таким уж безумным, если бы не воспринимал каждый поступок, каждое действие жертвы через призму своих искаженных взглядов на искусство. Окубо снова взглянул на Сакуру Миядзаки, и его глаза, казалось, пытались вытянуть из этой картины хоть малейшее объяснение. Но никаких явных признаков на фотографиях не было – только жестокость и молчание. Безупречный образ Венеры, лишенный всех границ и жестов человечности, казался в этом случае не просто ошибкой, а целенаправленным посланием. Может быть, убийца пытался придать ей величие, которое он сам воспринимал как идеал? Может быть, он был уверен, что таким образом он сам создает шедевр, который переживет все эпохи? Ито снова почувствовал, как его сознание переворачивается, пытаясь разгадать логику убийцы, которая становилась все более запутанной и отвратительной. Каждая из жертв, как живописный образ, имела свой смысл, и все эти смыслы переплетались, создавая мрак и безысходность. Аяко сидела тихо, внимательно прислушиваясь к каждому слову Ито и Окубо. Ее взгляд был направлен на фотографии, но мысли начали неосознанно блуждать, пытаясь соединить все детали. Внезапно что-то щелкнуло в ее голове, словно пазл встает на свое место, и она, словно пробуждаясь от задумчивости, медленно повернулась к Ито.

– А что если… – её голос был тихим, но уверенным, словно она только что вырвала идею из темного угла разума. – Что если отрубленные руки – это не просто жестокость убийцы? Что если это знак, символ того, что жертва была причастна к чему-то темному? Может быть, она была замешана в крупных финансовых махинациях?

Ито замер, и взгляд его на мгновение затуманился. Он внимательно посмотрел на Аяко, которая продолжала думать вслух, как будто её слова были связаны с неведомым ключом, который он сам так долго искал.

– Она же работала бухгалтером, – продолжила Аяко, её голос становился все увереннее. – Бухгалтеры – это те люди, кто имеет доступ к финансам, документам, которые могут скрывать огромные суммы. Могла ли она быть в центре какого-то финансового преступления, возможно, даже неосознанно?

Молчание повисло в воздухе, и Ито понял, что Аяко подошла к важному моменту. Эта мысль теперь не отпускала его. Отрубленные руки, лишенные всех следов, могли быть частью не просто жестокости убийцы. Это было послание, жесткое и беспощадное. Возможно, убийца, видя в своих жертвах не людей, а объекты, исключал их из общества, обрывая их связь с миром, как бы стирая следы их существования. Они были не просто жертвами. Они были частями чего-то, частью невообразимой сети финансов, коррупции и беззакония. Возможно, для убийцы эти отрубленные руки были знаком того, что его жертва была вовлечена в финансовую паутину, которую нужно было уничтожить, вычеркнув из неё все следы. Аяко чувствовала, как ее собственные слова словно открывают новую, темную главу в этом расследовании. Она посмотрела на Ито, и он, не произнесши ни слова, понял, что мысль Аяко была не просто интуицией – это был момент, когда их расследование получало новое направление.

Ито молча смотрел на Аяко, как будто она только что открыла перед ним нечто новое и пугающее, освещённое ярким светом понимания. Его взгляд сузился, в сознании начали складываться детали, соединяя прошлое и настоящее, тени и свет, мельчайшие детали и необъяснимые вопросы.

– Ты права, – наконец произнёс он, голос его был тих, но наполнен решимостью. – Эти руки, словно… вырваны из реальности. Это не просто убийство. Убийца не только хочет наказать своих жертв, он стремится стереть их связь с миром, с их личностью, уничтожить саму суть того, кем они были. Возможно, для него это изощрённая форма возмездия – расплата за нечто, что он считает преступлением этих людей.

Он перевёл взгляд на фотографии, отмечая жёсткость и намеренную продуманность в каждом жестоком прикосновении, в каждом порезе. Эти снимки не просто показывали изуродованные тела, но раскрывали часть какой-то системы, принципов, которые он ещё не понимал до конца. Этот убийца не просто прибегает к насилию – он словно отсекает все связи, сжигает мосты, превращая каждую жертву в часть мрачного и пугающего произведения искусства.