Она улыбается, и в её глазах теплится огонёк – такой же, какой был у её бабушки.

Я прокашливаюсь, расслабляя горло.

– Ну, спасибо. Это очень помогло, как ты знаешь.

– Поэтому мы это сделали. И поэтому вообще начали.

На её лице самые разные эмоции – гордость, счастье, ностальгия, горе.

– После смерти Найнай я не исполнила ни одного желания. Но… я хочу снова их исполнять, начиная с бабушки Шуэ. Она влюблена в мистера Тана. Я, конечно, не хочу силой их сводить, – быстро объясняет она. – Но я надеялась узнать, хочет ли вообще мистер Тан ходить на свидания. А если хочет – заинтересует ли его бабушка Шуэ. А если заинтересует и он захочет познакомиться с ней поближе, то я хочу, ну…

– Поиграть в купидона? – подсказываю я.

Она улыбается.

– Именно. В общем, я хочу с помощью Особого лунного пряника узнать, заинтересован ли он, но пока ещё не знаю, как это сделать. Но, конечно, сначала я хотела убедиться, что ты меня поддержишь, то есть не то чтобы ты не стал меня поддерживать, естественно, ты бы поддержал меня…

Она заговаривается. И опять кусает нижнюю губу. Может быть, она тоже скучает по нашей дружбе. Я решаю сделать первый шаг, показать ей, что готов остаться с ней друзьями. Что предпочитаю, чтобы между нами ничего не было.

– Тебе, м-м, помощь не нужна? Или, может, партнёр? – легкомысленно спрашиваю я.

– Партнёр по исполнению желаний? – выпаливает она, а потом подносит руку ко рту, словно жалеет, что сказала это, и хочет спрятать слова обратно.

– Да, именно. Но, если не хочешь, ничего страшного. Мне просто кажется, что вместе будет веселее.

А ещё я хочу сохранить традицию, которую придумали они с бабушкой.

Её глаза блестят и наполняются слезами. Вскоре она говорит:

– Было бы здорово.

А потом широко улыбается, показывая почти все зубы. Это моя любимая её улыбка – по-настоящему счастливая.

Лия́ возвращается в мою жизнь.

Я быстро выхожу из пекарни, потому что во мне поднимается слишком много противоречивых эмоций. Я несколько месяцев была совершенно одинокой и раздавленной, и вдруг ко мне вернулся Кай и, в какой-то степени, бабушка. После разговора с Каем даже кажется, что Найнай снова рядом – я ощущаю это сильнее, чем за всё время с тех пор, как она нас покинула. Мне хочется прыгать от радости (хотя, конечно, воспоминания о пчеле и Стефани Ли меня сдерживают). Но есть и ещё кое-что.

Угрызения совести, понимаю я. Я же… не заменяю Найнай кем-то другим, правильно?

Чувство вины стало самой неожиданной частью долгого процесса оплакивания. Мне совестно думать о ней слишком много, потому что я знаю, что она бы этого не хотела, но при этом мне совестно думать о ней слишком мало.

Через пару минут, когда я захожу обратно в «Фонарики желаний», мама перестаёт складывать товары на полки и с беспокойством смотрит на меня.

– Всё… в порядке, Лия́?

– Ага. – В последнее время я так часто произношу это слово, что оно утратило всякий смысл.

– Не хочешь отдохнуть? – колеблясь, спрашивает мама.

Я качаю головой. Я и так уже слишком много отдыхала. А теперь над магазином сгустились тучи.

В проход выглядывает отец.

– Лия́? – Он говорит резко, совсем не как мама. – Что ты делала там, напротив?

Он говорит «там, напротив» так, словно я только что вернулась из ада, где заключила сделку с дьяволом.

Он что, теперь ещё и шпионит за мной? Мне очень хочется ему это высказать, но сейчас он в самом деле застал меня с поличным, и споры лишь ухудшат ситуацию.

Вместо ответа я прикусываю нижнюю губу. Я точно не могу рассказать ему, насколько важен для меня Кай. А ещё я не хочу рассказывать ему об исполнении желаний. (Примечание: если я готова рассказать что-то Каю, но не собственным родителям, что это значит?) И я не могу не задаваться вопросами: Почему родители не могут сделать для меня того же, что только что сделал Кай? Почему мы вообще не говорим о бабушке? Почему не можем сохранить память о ней?

– Лия́, – повторяет отец, но тут вмешивается мама:

– Ну, тише.

Голос всё-таки возвращается ко мне, пусть и довольно слабый:

– Ты не думаешь, что с соседями нужно жить в мире? Ради наших лавок, ради общины?

Папа качает головой:

– С такими людьми нельзя жить мирно. Мы пробовали – и смотри, что из этого вышло. Вонь от их гниющего мусора отпугивает людей от нашего магазина! Покупатели не хотят даже заходить, не то что выбирать товары! Мы просим лишь элементарной порядочности, а они не только говорят «нет», но и злятся!

Я понимаю, о чём он, но и его просьбы к мистеру Цзяну были не слишком вежливыми. Да и к Каю, который на нашей стороне, он несправедлив.

– Держись от них подальше, хорошо? – говорит он уже мягче.

Я едва заметно киваю и начинаю раскладывать товар по полкам вместо мамы. Мои родители уходят, а я отчаянно пытаюсь успокоить бурлящие внутри чувства. Мало того, что они не замечают, как мне одиноко, так они ещё и к Каю меня не подпускают. Потерять Найнай было очень больно, почему вдобавок должно разваливаться и всё остальное?

Я заставляю себя сосредоточиться на радости от раскладывания по полкам своих любимых сладостей: «Поки», шоколадно-кремовых пирожных «Хеллоу Панда», «Хай-Чу», конфет «Белый Кролик», «Томато-Прец», «Янь-Янь» и красно-золотых «Счастливых Леденцов», которые на вкус как клубника и очень популярны на китайский Новый год.

Мы больше всего известны нашими фонариками, но на самом деле наш магазинчик – этакая типичная лавка тысячи мелочей в китайском квартале, где можно найти буквально всё: от счастливых побегов бамбука до атрибутики «Хеллоу Китти», рисоварок и столовых приборов.

Когда я была маленькой, я дала каждому отделу магазинчика своё название. «Остров сладостей» (естественно, мой любимый), «Бамбуковый лес», «Громкий переулок» (там я для развлечения стучала кастрюлями и сковородками), «Водопойная станция» (там были классические азиатские напитки – газировка с личи и бутылки рамунэ с шариками в горлышке), «Зоопарк» (миниатюрные фигурки животных, которые можно найти во многих азиатских магазинах).

Телефон жужжит, и я резко выпрямляюсь.

Наверное, какой-нибудь спам от магазина, в котором я заказала что-то три года назад, или приложение напоминает, что у меня должны завтра начаться месячные. Хотя… это может быть и сообщение.

Я роюсь в карманах в поисках телефона, пока сердце гулко стучит у меня в ушах. Опять жужжание. Да, мне точно кто-то пишет.

После его сообщений я чувствую, как совесть колет меня ещё сильнее за то, что мы общаемся втайне от родителей. Их вражда, конечно, совершенно смехотворна, но всё-таки.

С другой стороны, эти сообщения слегка облегчают чувство вины за то, что я нашла замену Найнай. Потому что его идея идеальна. Она анонимна – бабушкино правило номер один – и проста. К тому же очень мила (не правило, но приятный бонус).

Я таращусь на телефон, ожидая нового сообщения (или, возможно, усилием воли призывая его?), но, похоже, зря. Я думаю, не вытянуть ли из Кая подробности, но потом понимаю, что его сообщения и так вполне исчерпывающи. Иногда мне кажется, что я родилась не в то время, потому что переписки вызывают у меня стресс. И дело не в том, что я предпочитаю телефонные звонки (они намного, намного хуже), просто… почему в переписке столько всего тревожного? Сколько ждать, прежде чем ответить… сколько ответных сообщений можно прислать, прежде чем тебе ответят… да и вообще, ждать-ждать-ждать – это так мучительно. Пока я жду, мысли уже успевают пробежать всю дорогу от предположений, что я сказала что-то оскорбительное («Он(а) теперь меня ненавидит?»), до беспокойства, что с собеседником случилось что-то ужасное.