Я резко сглатываю, пряча эмоции внутри себя вместе со слюной.

– С чем вам помочь? – спрашиваю я.

– Мы и так справляемся, – говорит отец.

– Может, пойдёшь попразднуешь? – предлагает мама.

– Но не с ним, – быстро и строго добавляет папа.

Будь здесь Найнай, она бы встала на защиту Кая. «Он хороший мальчик, просто лучший! Вы видели, как он добр к своей семье?» Даже с теми членами семьи, которые не добры к нему – обычно это оставалось невысказанным. «И вы видели, как старательно он работает в пекарне?» «Шевелит булками, готовя булки», – всегда добавляла я, а Найнай громко хохотала, заполняя всё пространство вокруг низкими, гулкими смешками. Мне очень нравились её характерные «ха-ха» – она буквально повторяла «ха-ха», когда смеялась, словно жизнь была такой смешной, а она – такой счастливой, что должна была обязательно выговаривать каждый слог.

Мама берёт фонарик и суёт его мне в руки.

– Не хочешь загадать желание? – Она понижает голос, с трудом произносит следующие слова: – Ради… неё. Она бы этого хотела.

У меня действительно есть желание, которое я хочу отправить во вселенную. Но я не хочу загадывать его одна. И вместе с родителями тоже не хочу. У нас с Найнай было много всего «только нашего», и самая главная из «только наших» традиций была связана с фонариками желаний. Я ещё не разобралась, как сделать это (да и всё остальное тоже, на самом деле) без неё, как заполнить эту пустоту – и хочу ли я вообще её заполнять. Последними словами бабушки, обращёнными ко мне, были: «Не бойся». Но я боялась так долго – с тех пор как она заболела, – что уже забыла, как чувствовать что-то ещё.

Я забираю фонарик, но вместо того чтобы взять со стола маркер, достаю из рюкзака бабушкин каллиграфический набор. Отец мне улыбается. Я заставляю себя улыбнуться в ответ.

– Я буду помогать людям с фонариками, – говорю я.

Родители рассеянно кивают, отвлекшись на подошедших покупателей.

Отвернувшись от столика, я вижу бабушку Шуэ́. Никто из её внуков здесь не живёт, но вся община зовёт её «Шуэ-найнай», потому что она любит нас всех как родных, всегда присматривает за чужими детьми и раздаёт свежие лепёшки с зелёным луком (такие толстые, круглые и рассыпчатые, которые умеют делать только безумно умелые повара). Её муж умер несколько десятилетий назад, а дети уже выросли и разъехались.

Она стоит рядом с молодым шеф-поваром Даниэлем, владельцем модного ресторана французско-китайской кухни за углом от магазинчика «Фонарики желаний». Завидев меня, бабушка Шуэ приветливо машет рукой, подзывая к себе. Я не собиралась прерывать их разговор, но Даниэль тоже начинает лихорадочно мне махать. Подойдя ближе, я слышу, как бабушка Шуэ упоминает кастрюлю, и сразу всё понимаю: она рассказывает Даниэлю о своём подарке новым молодожёнам из общины, которые переехали в многоквартирный дом вниз по улице; они учатся в аспирантуре расположенного неподалёку Иллинойсского университета в Чикаго. Я, в общем-то, и сама могу дословно пересказать историю этой кастрюльки:

– Я увидела просто замечательную кастрюлю! На ней было выведено Good pot, продавали её по акции. По акции! Естественно, я её купила – точно ведь должна быть хорошая, раз так написано! А потом – вот не поверишь, – когда я подарила им эту кастрюлю, они рассмеялись, потому что у слова pot есть ещё одно значение – что-то там про курение! Ты знал? Они думают, что эта двусмысленность очень смешная, а я вот думаю, что английский язык вообще ни в какое сравнение не идёт с китайским. У нас куча омофонов[6] и хитрых идиом, и мы относимся к ним очень серьёзно. Это мы тут настоящие мастера каламбуров! Даже наши традиции основаны на двойных значениях: например, на Новый год мы едим рыбу потому, что слово «рыба» произносится так же, как «изобилие»!

Я знаю её истории лучше, чем свои пять пальцев (сказать по правде, если бы мне предложили выбрать мои пять пальцев из ряда фотографий других пальцев, я бы, наверное, их не узнала).

Как только я подхожу к ним, Даниэль хлопает меня по спине и убегает. Он бросает на меня взгляд, в котором угадывается «спасибо, что спасла меня» – к сожалению, на меня часто бросают такие взгляды, когда я подхожу к бабушке Шуэ и присоединяюсь к беседе. Говорят, Шуэ-найнай слишком разговорчивая. Я пожимаю плечами, надеясь, что бабушка Шуэ не заметила этого взгляда, а потом смотрю на неё. Она хорошая – пусть и многословная – рассказчица, так что я совсем не возражаю, когда она ни с того ни с сего в сотый раз начинает рассказывать, как познакомилась со своим мужем.

Впрочем, в этот раз история всё-таки кое-чем отличается. Она говорит не печальным, а скорее ностальгическим тоном. Её глаза ясны и полны надежды, а не подёрнуты дымкой слёз. Она подтверждает мои наблюдения, закончив рассказ совсем не на той ноте, что раньше. Вместо того чтобы тосковать по покойному мужу и детям, она говорит:

– Если я нашла любовь однажды, может быть, смогу снова?

Это так мило, что мне хочется обнять её. Но я лишь улыбаюсь и говорю «да!» – совсем не таким решительным тоном, как мне хотелось бы. Открыто выражать свои чувства – не в моей крови. Хотя нет, если точнее, я сама научила себя не проявлять бурной реакции на большинство событий. Началось всё в пятом классе, когда миссис Хирн объявила, что Стефани Ли выиграла конкурс правописания, и я радостно захлопала в ладоши – а через несколько мгновений поняла, что на самом деле она сказала: «Стефани Ли ужалила пчела»[7]. Я тут же спрятала руки под себя и зажмурилась. Миссис Хирн рассказала, что у Стефани случился тяжелейший приступ аллергии, но, к счастью, у неё был с собой инъектор адреналина, и мама успела воткнуть его в ногу Стефани, а потом приехала «скорая помощь» и забрала её в больницу. Со Стефани, слава богу, всё обошлось, но, когда я открыла глаза, все одноклассники и миссис Хирн таращились на меня. Никогда в жизни мне так не хотелось провалиться под землю. Я чувствовала себя ужасно, и, похоже, все остальные тоже решили, что я ужасная – особенно Стефани, если она об этом узнала (а учитывая, какая у нас тесная и сплочённая община, узнала она наверняка).

Я постоянно об этом вспоминаю. Чуть ли не чаще, чем тот случай с бабл-чаем. После этого я стала держать чувства при себе и жить, прикрываясь фонариками или бесстрастной маской. Единственным, с кем я могла быть собой, был Кай – до происшествия с бабл-чаем. Теперь же мне с ним было так же неловко, как и со всеми остальными, а может быть, даже больше. Обычно мне и самой было неприятно прятаться в тени, но Найнай помогала мне справляться с этим. «Ты – ночное небо, на котором могут сиять другие». Она считала мой недостаток достоинством. Благодаря этому я чувствовала себя неуязвимой. Особенной. Любимой. Но теперь, когда её не стало, я ощущаю себя незаметной песчинкой.

– Надеюсь, вы сегодня загадаете желание, – говорю я бабушке Шуэ.

В ответ она подносит свой незажжённый фонарик к моему лицу. Большинство слов я прочитать могу, но осознаю, что именно те несколько китайских иероглифов, которые я не понимаю, имеют ключевое значение. А если ты не знаешь слова – это конец. Тут нельзя прочитать по буквам. Иногда смысл можно хотя бы примерно понять, если в неизвестном иероглифе видны знакомый ключ[8] или известное слово, но для меня это труднее, чем для родителей, потому что у меня китайский – это второй, а не родной язык. Я умею бегло на нём говорить, но если не могу прочитать какой-то важный иероглиф, позорно выбрасываю белый флаг.

Бабушка Шуэ, поняв, что я не могу разобрать её желание, сама его объясняет.

– Ты знаешь Тан-сяньшэна?[9] Владельца кафе с бабл-чаем?

Ещё бы я его не знала. Именно мистер Тан принёс полотенца в Тот Самый День. И он, и Кай наклонились ко мне, чтобы вытереть рвоту, но я им не позволила. Я вытерлась сама, на что потребовалось намного больше времени, да и ситуация стала максимально неловкой, потому что эти двое не знали, что ещё делать, кроме как стоять и смотреть. Такова моя суперсила: я живое воплощение смайлика «обезьянка, закрывающая руками глаза».