Мы должны за четыре месяца. ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА. У этого выделенного жирным слова ЧЕТЫРЕ есть зубы. Они впиваются в мои мечты и разрывают их на части. Я не то чтобы очень суеверна, но не могу не вспомнить, что цифра 4 в китайской культуре несчастливая, потому что си – слово, означающее «четыре», – звучит почти так же, как си – слово, означающее смерть[11]. А мы, как любит говорить бабушка Шуэ, относимся к нашим омофонам очень серьёзно.

Эта маленькая цифра выбивает меня из реальности. Потому что она действительно напоминает о смерти. Умрёт моя мечта, умрёт моё желание сохранить наследие Найнай. Я наконец-то набралась смелости поделиться своим желанием со вселенной, а вселенная взяла и обгадила его. Отвесила оплеуху, напомнила, что в мире нет магии. Что мы должны сами её создавать. Даже интересно: если я не буду помогать желаниям исполниться, большинство из них просто увянет и умрёт?

Вот я и получила настоящий удар. На этот раз даже не оплеуху, а тычок в грудь, от которого перехватило дыхание. Что, если оранжевый конверт – отчасти и моя вина? После того как Найнай заболела, мы почти не работали над желаниями. Мы исполнили парочку – из тех, о которых я рассказала ей в больнице и которым она помогла придумать план осуществления, – но катастрофически недостаточно. А в последние полгода я вообще почти не заходила в магазинчик, не говоря уже о том, чтобы думать о желаниях.

Что, если я, лишив нашу общину магии, обрекла на гибель бабушкин магазинчик, который она спустила сюда с самих небес? Конечно, я знаю, что ответ на вопрос, кто виноват, в данном случае неважен, но моё первое инстинктивное желание – обвинить кого-нибудь. Почти всегда себя.

Нужно спасти магазинчик. Не только ради Найнай, но и ради родителей и самой себя. Я не уверена, поможет ли с этим исполнение желаний (но я их всё равно исполню, не только ради магазинчика, но и ради Найнай), так что надо придумывать другие планы. К сожалению, тут я совершенно беспомощна, потому что не имею ни знаний, ни жизненного опыта.

«Просто сделай, что сможешь», – говорю я себе. Повторяю эти слова, чтобы из глубины души не всплыли другие. «Хочу, чтобы мне кто-нибудь помог».

Я запихиваю письмо обратно в яркий конверт и пытаюсь снова запечатать его с помощью воды из чашки. Когда это не помогает, я нахожу клей. Не хочу, чтобы родители знали, что я это видела. Они и без того со мной обращаются так, словно я сломана и ни с чем не справлюсь. Да даже будь это не так, они бы всё равно сказали, чтобы я не беспокоилась, что взрослые сами разберутся. «Твоя работа – хорошо учиться в школе». И плевать, что сейчас лето. «Магазин – наша ответственность, а не твоя». И плевать, что для меня он тоже очень важен и что с ним связана половина моих воспоминаний о Найнай, и что родители вообще ничего не знают об исполнении желаний.

Я слышу, как кто-то направляется из спальни в гостиную.

– Лия́? – зовёт мама. – Хочешь посмотреть наше шоу?

Мама обожает реалити-шоу о свиданиях не меньше меня, но у меня вкусы довольно широкие, а вот она предпочитает китайские. Больше всего нам нравится «Мама знает лучше» – китайское реалити-шоу, где некая мать ходит на «свидания» с конкурсантами, чтобы решить, с кем из них отпустить на свидание свою дочь. Кто-то может сказать, что такое шоу довольно рискованно смотреть вместе с мамой (особенно когда у твоего краша в семье творится та ещё драма), но мы начали смотреть его давным-давно, ещё когда я была в таком возрасте, что не понимала, что сама рою себе могилу.

Я сую оранжевый конверт (который внезапно и правда кажется радиоактивным) в середину стопки писем. А потом как попало раскидываю всё по столу, чтобы картина не выглядела слишком подозрительно.

– Да, конечно! – кричу я маме. – Сейчас принесу вкусняшки!

Я беру со стола пакетик чипсов и включаю электрический чайник, чтобы заварить чай из хризантем. Но в голове у меня крутится один вопрос.

Как бы бабушка спасла магазин?

4 5[12]. Хайди

Я полностью погряз в муке, тесте и мыслях о Лия́. По локоть, а то и по самую шею. С другой стороны, я готовлю слоёное тесто для яичных тартов, одного из её любимых лакомств, так что думать при этом о ней не так уж необычно. А какую отговорку найти, когда я готовлю всё остальное? Ну… э-э… она сладкоежка?

Я кладу на стол пищевую плёнку, посыпаю её мукой, потом кидаю сверху тесто на воде, которое только что замесил. Ещё немного пищевой плёнки сверху, потом раскатать. Пять проходов скалкой – ни в коем случае не четыре. Лия́ никогда в этом не признается, но она суеверная. Не суперсуеверная, но, э-э, среднесуеверная точно. У неё «пунктик» только с числом 4. Так что у меня появилась привычка всячески его избегать – например, когда я набираю в сообщении четыре восклицательных знака, я либо удаляю, либо добавляю ещё один.

Не уверен, знает ли она о других омофонных суевериях… Например, в некоторых регионах Китая слово «четырнадцать» звучит так же, как «умрёт», «семьдесят четыре» – «уже умер», «девяносто четыре» – «уже давно умер», но пока что она боится только числа 4.

Я выкладываю тесто на масле с одной стороны теста на воде и убираю его замораживаться. А потом переключаюсь на готовку булочек с мясной нитью. Тесто поднималось уже целый час, самое время лепить из него булки.

У меня уже сложилась целая система. Когда я только начинал, Лия́ помогла мне составить таблицы, чтобы определить оптимальный порядок действий и минимизировать моё время пребывания в пекарне. Она распечатала эти таблицы и развесила их по стенам, но я уже выучил их наизусть. Во время учёбы, когда на кухне работают папа и временный работник, всё проходит немного иначе – но даже тогда я чаще всего готовлю рано утром, перед школой, а уж летом кухня в полном моём распоряжении.

Входная дверь открывается и закрывается – об этом сообщает колокольчик над дверным косяком. Мы старомодные. Мне нравится думать, что это придаёт пекарне определённый шарм. Столы и стулья деревянные, резные, в стиле династии Тан. Мама их выбрала потому, что стиль династии Тан сейчас стал практически синонимом «китайского стиля», и, хотя меня и не очень радует, что на Западе нашу историю почти не знают, мне нравится основная идея – вызвать у посетителей чувство, словно они попали в другую культуру и другую эпоху. Наши стулья не старинные и не дорогие, но папа обработал дерево и придал им антикварный вид. Птичьи клетки и фонарики, свисающие с потолка, добавляют обстановке живости и капельку современности.

– Подождите секундочку! – кричу я посетителю, накрывая наполовину законченные булочки с мясной нитью из свинины. Я сейчас здесь один – на дворе десять утра, до обеденного часа пик ещё далеко. Обычно в такое время мало кто заходит, так что я легко успеваю обслуживать клиентов и почти не отрываться от выпечки.

Я мою руки, стоя спиной к двери, ведущей за прилавок. И вдруг что-то дёргает меня назад. Всё происходит так быстро, что я не успеваю понять, что происходит – только чувствую, как чья-то рука обхватывает мою шею.

Ох. Знакомая рука. Боги, только не он.

В затылок втыкается кулак и начинает ерошить мои волосы.

– Ай! – кричу я, хотя и понимаю, что это не поможет.

– Скучал? – спрашивает мой старший брат Цзяо, продолжая давить на затылок костяшками пальцев. В этом он мастер – в старших классах входил в сборную школы по борьбе.

Я отпихиваю его мыльными руками.

– Эй! – возмущается он. – Ты намочил мою рубашку!

Он ищет бумажное полотенце, но, поскольку бывает здесь очень редко, понятия не имеет, что они спрятаны за пакетами с мукой. Если этого не знать, их фиг найдёшь.

Я протягиваю ему полотенце, пусть и с неохотой.

– Можно как-нибудь без этого обойтись, а? – спрашиваю я. – Мне семнадцать, а ты студент.