− Милославич, ты потише рассуждай о подобных вещах,− попросил Василько, бросая осторожные взгляды на хозяина Мышграда.− Святые отцы володимерские тебя страсть не одобряют, тот же епископ Митрофан. Чую, нарвешься на анафему!

− Ну, энто ты, князе, захнул,− недоверчиво заметил Данила.

− Напугал ежа голым задом! − фыркнул Вольга, блестя голубыми глазами.− Да я с митрополитом Кириллом еще не такие диспуты затевал в свое время. До хрипоты, до песьего лая на весь Киев! Хороший Кирилл Философ был дед, начитанный, умный, однако до глубины своей греческой души не терпел исконных славянских верований. Что касается анафемы, так кафолики по всем костелам меня уже давно прокляли!

− Ja,− протяжно сказал Эрик.− Я слышшал… Тураки!

− Милославиць, давай Дерпт спалим? − с чувством предложил Данила.

− Цыть, гомоза! − слегка прикрикнул на него Вольга.

Отец Николай положил недочищенный апельсин на столик и негромко заговорил, обводя горящим взором собравшихся:

− Христос, уходя из этого мира, поручил устройство новой церкви людям, прежде всего двенадцати апостолам, ставшим ловцами душ человеческих. Число вовлеченных в новую веру росло год от года, а потому начали возникать суетные неурядицы, требовавшие решения. Церковь проникла во все пласты общества, подменив истинной верой языческие предрассудки изжившего себя политеизма, сиречь многобожия. Но в нашем мире существует такая сложная вещь, как политика, что имеет собственные законы, нередко попирающие Божьи заповеди. Император Константин первым из власть предержащих ромеев принял веру Христа и нарек Византий, нынешний Царьград, «новым Римом». А вскоре Романия разделилась… Запад пал под ударами германцев и готов, Восток стал духовным правопреемником минувшего величия… Четыре века тому назад был коронован франк Шарлеман, вобравший в новую империю земли Галлии, Германии, Италии. Западная политика бросила вызов влиятельным восточным правителям, а Римская церковь более не желала считать себя primus inter pares, то бишь быть первой среди равных, объясняя свое исключительное положение неким заветом святого Петра!.. Таков мой взгляд на первопричины раскола, угробившего единство прежнего монолита. Я, впрочем, не собираюсь растекаться мыслью по древу и касаться различий в Символе Веры…

− Не касайся,− улыбнулся Вольга, заглядывая в опустевшую амфору.

− Есть цто-нибудь? − озабоченно осведомился Данила.

− Помолчите, безбожники! − рявкнул на них отец Николай.− О-ох, не злите, добром прошу! Вот на таких грешниках, как ты, Милославич, и лежит вина за раскол!

Данила удивленно посмотрел на священника.

− Раскол! Вольга тут каким боком? − раздраженно сказал Исаак Левант, поджав тонкие губы.− De hoc satis… Довольно об этом!

− Гордыня! − заявил отец Николай, потрясая сомкнутыми перстами перед носом кормщика.− Вскоре минует двести лет, как легат Гумберт вручил патриарху Царьграда отлучительную грамоту, составленную из набора обвинений в ереси, намалеванных ушлым Гумбертом от имени помершего к тому времени папы Льва. Патриарх же не растерялся, а взял его да и проклял за самоуправство и подлог.

− И правильно сделал,− пожал плечами Вольга.− Ты бы смирился, что ли?

− Прошло тридцать лет, и папа Урбан освятил первый крестовый поход! − понизив голос, добавил отец Николай.− Знаете, как он напутствовал воинов? «Кто тут обездоленный и бедный, там будет радостный и богатый»… Скажите, можно ли было отыскать более коварные слова? Убивайте псов неверных! Христову воинству дозволено все. Плевать на заповеди… Папа грехи отмолит, а Бог простит!

− А какова первая заповедь? − вдруг совсем тихо спросил Вольга.

− Милославич, тебя лишь могила исправит,− сказал отец Николай и принялся безмолвно взирать на черную ленту Влги, несущую свои воды к далекому Каспию.

Вернулась Мария. Вослед за ней сладко зевающие слуги принесли узкогорлые амфоры с рубиновым алустонским вином.

− Вот и выходит, что причина всех бед сокрыта в самих людях,− неожиданно произнес отец Николай, обращаясь к Вольге.− Седой ты стал, как лунь, а не можешь простить мучителей своих. Крест с груди снял… и льешь кровушку человечью…

У Марии задрожали веки. Молодая женщина прижалась щекой к плечу брата, а хозяин Мышграда глухо заговорил в ответ на жестокие слова священника:

− Более тридцати лет кануло в мутных волнах Леты, а я никого не простил − ни латинцев, ни мерзавца Ангела! Не простил им гибели отца и матери, потерю сестры, порушенные статуи… Поддержав Ангела, крестоносцы выступили в роли обычных наемников, однако скупой василевс платить не хотел, а питанием обеспечивал скудно. Вообще слепой Ангел и его сын не были любимы ромейским народом из-за связи с латинянами. В городе созрел бунт, вдохновителем стал протовестиарий Дука, который, придя к власти, вообще отказался кормить рыцарей… Возможность перенаправить militia christi в Палестину была упущена. Дука надеялся отстоять Царьград силой оружия, но у него не вышло. Исаак, ты помнишь, какое число жителей проживало тогда в столице ромеев?

− Примерно пятьдесят мириад,− уточнил Исаак Левант.

− Когда начался штурм города, мы с Исааком взяли мечи и пошли на стены,− продолжил Вольга, прихлебывая из кружки вино.− Царьград продержался почти трое суток, но затем кнехты пробили в западной стене брешь, захватили Влахернские ворота и ворвались на улицы. Мы volens nolens разделились и побежали к родичам, еще надеясь спасти их от вспыхнувших погромов. По дороге Леванта клюнуло арбалетной стрелой, и он провалялся в беспамятстве до ночи. Я почти добрался до своего проулка, перегороженного телегами и ломаной мебелью. Я видел на завале фигуру отца, видел дом с разбитыми окнами и клубы темного дыма над крышей, когда какие-то оборванцы − явно местная голытьба! − накинули на меня мокрую сеть, тяжко избили ногами и утащили в глухой подвал с низкими сводами, где передали тощему франку в ржавом доспехе. Позже оказалось, что я попал в погреб харчевни, где остановился отряд бургундцев. За ночь они изловили с десяток пленников, мужчин затолкали в подпол, а женщин оставили у себя наверху. Я узнал цветочника Георгиуса; он сообщил, что отец и соседи-гончары, потеряв в бою засеку, отступили к форуму Феодосия. Мать и сестру Георгиус не встречал… Нас не кормили, но в разграбленном погребе нашлись бочки с оливковым маслом, кислым вином и даже остатки солонины, так что с голоду мы не померли. На третьи сутки, когда наконец начали стихать грабежи, франки нас заново связали и вывезли к Галатской башне, где продали рахдонитам. Не торгуясь, значитца, продали, лягвины дети! Меня, впрочем, перекупил толстый армянский купчина, и я оказался в тесной клетке на колесах в обществе испуганных ромеек, Елены и Таисии. Девицам было лет по семнадцать, не более…

− Я не понимаю,− сказал Василько, пощипывая пальцами бородку.− Ты говоришь, что был пойман ромейской голытьбой. Выходит, плебс не защищал город?

− Они охотно помогали латинянам грабить Царьград,− с горечью проговорил Исаак Левант.− Кровавая истерика, пьяная вакханалия взбунтовавшейся черни. Собственно, а когда было иначе? Вспомни, как полыхнула Ника при Юстиниане!

Василько удивленно поморгал глазами, явно не понимая, о чем идет речь.

− Так! − согласился Вольга, разглядывая жар-птиц, порхающих по ободку кружки.− В городе царила жуткая анархия, как ромеи прозывают безначалие… Продолжаю! Армянин привез нас в грязный портовый городишко и остановился в дешевой гостинице на окраине. Девицы с тревогой ожидали ночи, но губастый толстяк оставил их в коморе под присмотром слуги, хмурого ассирийца Абрама, этакого скелетона с кривой саблей. А к себе в вертеп потащил меня, на ходу мурлыкая стихи Хайяма,− Вольга по-волчьи оскалился, качая седой головой.− Жирная гнида страдала содомским грехом и выбрала меня для плотских утех! Поначалу я решил придушить гада, но заметил в ворохе одежды рукоять кинжала. Первый наш поцелуй стал последним в неправедной жизни дрянного сраколюба… Выбравшись из комнаты в тускло освещенный проход, я наткнулся на полуголого Абрама. Доходяга что-то учуял и вылез поглазеть. И тут узрел меня с узелком в руке и все понял! Он замахнулся клинком, прошипев: «Шакал оглу!». Я заломал руку с саблей и ударил гадского беса под левое ребро. Кинжал вошел по рукоять. Потом отворил скрипучую дверь, затащил тело в комору, бросил в угол и задвинул топчаном. Ошеломленные ромейки молчали, зажав рты покрывалом. Я бросил им пару золотых кругляшей из кошеля содомита и собрался удалиться, однако девиц едва не прорвало на визг! Пришлось задержаться, напялить на них хитоны, закутать в покрывала и тикать купно… Владелец притона покамест помалкивал, но я был уверен, что он тотчас заявит на меня местным властям, едва до последнего перстня обчистит немалые пожитки покойного мужеложника.