Сегодня же вечером, в честь праздника Покрова, бок о бок с мышградскими обитателями сиживали хозяйственные соседи-угличане, хлеборобы и молочники; дородные, однако весьма оборотистые мологжанские купцы; востроглазые костромские охотники-зверобои; добродушные, пропахшие ржаной брагой и водорослями рыбари из Усть-Шексны; новогородские и тверские головастые умельцы, искусные плотники и изографы, а промеж них − рыжебородая ватага моремана Эрика Рудого.

Ростовский князь перед входом на площадь был встречен шумными приветственными криками собравшихся и одарен хлебом с солью, который на червонном рушнике поднесла милая его сердцу сестрица Мария Ярославна, десятилетие тому назад по доброй воле и без оглядки пошедшая замуж за немолодого, жестоко израненного в побоище на Калке галицкого воеводу. Василько бережно принял священный дар, и брат с сестрой, такой же русоволосой, статной и румяной, троекратно расцеловались, что вызвало новый взрыв восторга поднявших полные чаши горожан и прочих заезжих гостей. Достойного сына ныне покойного князя Константина строгий, но справедливый и отходчивый народ Залесья любил за тверезый ум и разумную храбрость в ратном деле, а еще за чистую, открытую для сострадания душу.

− Слава князю! − взорвалась мышградская площадь.− Слава!! Слава!!!

* * *

Ближе к полуночи пир понемногу начал затихать. Местные, разобрав знакомых и приезжую родню, в обнимку разбредались по дворам. Упившихся вдосталь норвегов дежурные дружинники перенесли на Гостиный двор и поставили им полный бочонок браги для грядущей опохмелки. Ростовские гридни, сладко разомлев после бани и обильного угощения, полегли за столами, а кто и под ними, на заботливо разложенных половиках. Привычные к подобным возлияниям угличане держались, сидели чинно на скамьях, окружив седовласого Бояна, терзавшего многострунные гусли. Некоторые пустили горючую слезу, тоскливо взирая на усыпанное далекими адамантами небо, и грозились высидеть до утра − видимо, решили встречать денницу.

Миновав крутую лестницу третьего поверха, Вольга вывел Василько на смотровую каланчу детинца. Это было прочное строение, огороженное по периметру широкими перилами. Четыре столба поддерживали покатую крышу, исполненную в виде эллинской буквы лямбды. По краям стояли низкие скамьи, в центре находился круглый столик, сплошь занятый дубовым ларем, из недр которого выглядывали кожаные корешки толстенных книг с латинскими названиями, усыпанные тайными иероглифами желтоватые листы пергамента, потертые древесные таблички с хитроумными чертами и резами, тугие свитки берестяных грамот, карты неведомых гористых земель, испещренные острыми стрелочками и загогулинами. Пол был устлан звериными шкурами − белыми и бурыми медвежьими, полосатыми тигровыми и даже пятнистыми пардусовыми.

Вскоре на каланчу поднялись Данила, норвег Эрик, отец Николай и Исаак Левант,− пожилой иудей с завитыми пейсами на висках,− бессменный хранитель мышградской казны. Мария принесла амфору с белым вином, поставила ее на столик и, распустив волосы, присела рядом с Василько, положив голову брату на плечо. Вольга, подойдя к лестнице, отдал мимолетное распоряжение заспанным слугам, затем вернулся, бережно поднял ларь и задвинул его под свою скамью. Столик незаметно покрылся светлой шелковой скатертью, на которой,− как на былинной самобранке,− появились серебряные кубки и овальный поднос с заморскими фруктами, орехами и халвой. На отдельном блюде была подана истекающая соком дыня, весьма умело порезанная на очень привлекательные кусочки.

Василько всегда до изумления поражала неистощимость щедрого рога Амальфеи, которым, видимо, владел Вольга Милославич. В гуще чащобных лесов и болотных топей свободные люди лакомились восточными сладостями и вкушали солнечные плоды, приобретенные в далекой Тавриде за полновесное золото. Широко жил Мышград и его могущественный хозяин, полюбившийся гордой Марии Ярославне. Отец исподволь готовил ей совсем другое будущее, намереваясь сделать королевной одного из прикордонных западных соседей… Редкое, почти немыслимое дело, чтобы княжеская дочь выходила замуж сознательно, по любви и согласию, а не соблюдая державные интересы. Вот и здесь вышла было фатальная заминка, однако хрупкая на вид Мария не устрашилась проявить твердость характера, имела с властным отцом серьезный разговор, и Ярослав Всеволодович, отметя условности, выдал долгожданное разрешение на неравный брак.

Скромную свадьбу справили в Угличе. Спустя полгода Вольга заявил о своем решении заложить при слиянии рек Влги и Юхоти малую крепость и даже приобрел на то благоволение Великого князя Юрия Всеволодовича. Через некоторое время Исаак Левант вывел в Залесье тяжеленную телегу, нагруженную ценной утварью, оружием, книгами и мешками с золотыми и серебряными монетами разнообразной чеканки. Вольга тогда пояснил молодым князьям, что продал родительский домишко в Киеве. Однако минуло короткое лето, и неугомонный иудей Левант возвратился с Волыни во главе доспешного отряда и поезда из трех подвод, под завязку набитых рубленым серебром, балтийским янтарем, самоцветами и великолепным узорочьем… Василько наконец осознал, что его героический зять далеко не так прост, как могло показаться вначале. За красавицей Марией приданого не было. Не в том положении находился вечно скорбный рыжьем новогородский правитель, чтобы за строптивую дочурку раздавать подобные богатства, позволявшие содержать крепкую дружину. Горластые же ильменские мужики по любому поводу могли собраться на вече, вволю поорать о наболевшем, а после грохнуть заветное: «Путь перед князем чист!». То бишь проваливай на все четыре стороны…

Мягко горели укрепленные на столбах масляные светильники. Босые ноги приятно ласкала медвежья шерсть. Мария тихонько мурлыкала песенку про похождения черного кота. Василько сидел на скамье, покачивая опустевшим серебряным кубком. Данила с присвистом посапывал в сторонке, скрестив на груди руки. Отец Николай чистил ножиком мясистый апельсин. Исаак Левант, беззвучно шевеля губами, внимательно изучал разложенный на коленях свиток. Эрик с затаенной грустью взирал на золотистую луну, запутавшуюся в тенетах призрачной звездной дороги.

− Слышишь, братушка? − не открывая сомкнутых глаз, сонно прошептала Мария.− Милославич мне как-то сказывал, что в прежние времена на небе две луны светили.

− А я читал, что до потопа Селены вообще не было,− заметил Исаак Левант.

− Куда же она подевалась? − поразился Василько.

− Дракон пожрал во чрево свое,− улыбнулся кончиками губ Исаак Левант.

Василько посмотрел на отца Николая, болезненно поджавшего увечную ногу.

− Братушка, не веришь? − позабыв про сон, развеселилась Мария.− А ежели я отыщу в стародавних летописях описания чудес? Спорим? Эрик, разними!

− Quos ego! − Вольга легонько погрозил жене пальцем.− Вот я вас!

− Всякое могло быть,− сказал отец Николай, жуя дольку апельсина.− Осерчал Господь и в гневе наслал потоп на землю, а как он сие сотворил? Мог луну обрушить, коли напрочь его грешники до белого каления довели. Почему бы и нет?

Василько сокрушенно вздохнул, по-новому оглядывая звездный небосвод.

− Что хочу сказать, други,− пристукнув кулаком по столику, негромко произнес Вольга.− Времена настают крамолые! Ломовые, неудольные… Лукавых небылиц сочинено обо мне немало, потому поведаю я вам свою невеселую житейскую историю…

«Мене, текел, фарес − Исчислен, взвешен, разделен»

(Даниил, библейский пророк)

Вольга неторопливо выпил кубок вина, вытер рушником влажные усы и, откинувшись на спину, размеренно начал свой рассказ:

− Родился я в ромейских Климатах, в граде Корсуни, в том году, когда Игорь Святославич выступил из Путивля против расшалившихся куманов и был взят в полон ханом Кончаком. Отец мой, Милослав Обренович, прежде жил в Далмации, затем в составе сербского королевского посольства убыл в Киев, где был приглашен патриархом потрудиться над переводами эллинских рукописей. После верой и правдой служил Святославу Всеволодовичу, ведя его особые дела в Царьграде и иных городах империи… Матушка моя родом из Полоцкой земли, она правнучка князя Всеслава.