В тот же вечер, но позднее я слышала, как папа говорит с кем-то по телефону, жалуется, что не справляется со мной, что он теперь совсем один и не знает, как поступить.

На следующий день я проснулась в ожидании, что отец отвезет меня в школу, и обнаружила его сидящим в гостиной.

– Лима, – сказал он, – в терапевтическом центре освободилось место. Сейчас я тебя туда отвезу.

Как, еще одно заведение, где меня будут заставлять есть? Ну уж нет!

– Не поеду! – отрезала я.

– Это не тебе решать, – возразил папа.

– Ты не сможешь меня заставить, – уперлась я.

– Либо мы едем в моей машине, либо тебя доставит туда полиция, – предупредил он.

Расстройство пищевого поведения было загнано в угол, а потому я потопала к себе в комнату и собрала в сумочку вещи, чтобы ехать в дурацкий терапевтический центр. Задерживаться там надолго я не собиралась. Денька три – и ноги моей там не будет. Уж я-то быстро найду способ оттуда выбраться.

Пока мы ехали через долину Сан-Фернандо, мне захотелось выяснить, по чьей вине меня разлучают с домом и с Негодником и, что самое главное, кто бросил вызов моему РПП.

– С кем ты говорил по телефону вчера вечером? – спросила я отца.

– Э-э… с Роуз, – запнувшись, ответил он.

Я никогда раньше не слышала этого имени.

– Кто такая?

– Мамина подруга… бывшая коллега, – пояснил папа.

– Это она засунула меня в лечебницу?

Он кивнул.

Странное дело, я не знала никакой Роуз и даже не слыхала о ее существовании, однако именно на ней лежала вина за мои нынешние страдания. Кем бы ни была эта Роуз, она мне не нравилась.

Когда мы наконец добрались до центра, папа припарковался перед зданием на территории обширного ранчо в Хидден-Хиллз. Все здесь почему-то казалось знакомым, словно я уже бывала тут прежде, но никак не могла вспомнить, при каких обстоятельствах. Когда мы вышли из машины и направились к главному входу, я заметила по соседству красный сарай, и тут меня осенило: мама показывала мне фотографию этого места.

Где-то за полгода до ее смерти мы обсуждали, в какой колледж мне хотелось бы поступить и чем вообще заняться в жизни, и мама рассказала о своей учебе и о том, как пришла в профессию. Тогда она показывала фотографии, запечатлевшие ее выпускницей Нью-Йоркского университета и аспиранткой Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, а еще – разные места, где она проходила интернатуру, прежде чем получить лицензию клинического психолога.

– А вот тут была моя первая клиническая практика, – сказала мама, показывая снимок ранчо. – По соседству стоял красный сарай, там устроили конюшню, чтобы девочки могли ездить верхом. Это было частью лечения.

Когда я впервые вошла в главное здание ранчо в качестве пациентки, то представила, как меня приветливо встречает мама, как она говорит, что мне просто приснился плохой сон, что она ждала меня тут и теперь все будет хорошо.

Но мамы давно не было, и мне предстояло остаться в терапевтическом центре одной.

– Когда я была старшеклассницей, – объясняю я по телефону Эдди, пока веду машину, – меня после маминой смерти отправили в лечебницу с проживанием в Хидден-Хиллз. Там лечили расстройства пищевого поведения. Через некоторое время я поняла, что мама проходила там первую клиническую практику в качестве интерна, – она показывала мне свою фотографию на фоне здания терапевтического центра. Но вот что странно: сперва там не нашлось для меня места, а потом оно ни с того ни с сего появилось прямо среди ночи.

– То есть ты думаешь, что, будь твоя мама жива, она могла приложить к этому руку? – спрашивает он.

– Не знаю, – вздыхаю я. – Когда меня туда поместили, я спрашивала кое-кого из сотрудников, помнят ли они маму. Некоторые сказали, что да, и выразили соболезнования, но никто не упомянул, что она помогла устроить меня на лечение. Я тогда решила, что папа знал об этом центре по маминым рассказам о работе, позвонил туда и привлек маминых знакомых, чтобы организовать мне койку.

– Звучит логично, – соглашается Эдди.

– Но теперь я гадаю, не могла ли мама сама все это устроить. Центр до сих пор существует, поэтому сейчас я поеду туда. Посмотрю, вдруг там еще работают те же люди, что в мое время, хотя бы кто-нибудь из них. И, может, кому-то что-то известно про маму.

– Если сможешь подождать до завтра, я тебя отвезу, – предлагает он. Сара уже вернулась из школы, и сейчас они оба дома.

– Не хочу тебя дергать. Ты и так очень помог мне утром, – говорю я.

– Да мне вовсе нетрудно, – возражает он.

– А еще я не могу ждать, – признаюсь я.

– Понимаю, – говорит Эдди. – Просто мне хотелось бы поехать с тобой.

– Привет, Лима! – слышится на заднем плане возглас Сары.

– Передай дочке привет и обними ее за меня, – прошу я.

– Хорошо, – обещает он.

Когда мы уже повесили трубки, я думаю вот о чем: до сих пор бороться со страхом, что из меня не выйдет хорошая мать для Сары, мне помогало одно-единственное обстоятельство – у меня была замечательная мама, которая меня любила. По этой же причине десять лет назад, будучи замужем за Джеем, я решила, что смогу стать хорошей матерью.

Я очень боялась заводить детей, потому что знала, каково это – потерять маму. Меня терзал жуткий страх, что теоретически трагедия может произойти снова, и тогда еще один ребенок останется сиротой.

Если в раннем возрасте с человеком случается несчастье, к нему – в отличие от тех, кто столкнется с потерями лишь десятилетия спустя, – приходит понимание: он уязвим. Становится ясно, что страшные события не обязательно происходят только с другими, они могут настигнуть и его самого, причем в любой момент.

Несмотря на бремя этого знания, кое-что помогло мне решиться познать материнство: понимание того, какой замечательной была моя мама. Ее пример внушал надежду, что роль матери мне по плечу, и заглушал неумолимое тиканье часов, отсчитывающих время, которое я смогу провести с ребенком.

Но стоило мне забеременеть, как внутри разбушевались гормоны, начались тошнота и трудности с приемом пищи. Я стала терять вес, и это вновь пробудило к жизни расстройство пищевого поведения. А я-то думала, что распрощалась с ним больше десяти лет назад!

Не у всех, кто ограничивает себя в еде, развивается РПП. Его причина таится в наследственности; точно так же не всякий выпивающий становится алкоголиком. Но для генетически уязвимых людей вроде меня любой дефицит энергии, по какой бы причине он ни наступил (в моем случае – беременность, тошнота и попытки заставить себя нормально питаться), приводит к риску рецидива. Именно это со мной и произошло.

Разве могла я стать для кого-то матерью, если мои родители умерли? Страх и одиночество легко заставили меня вернуться к ограничениям в еде – так я пыталась заглушить в себе боль от громады потерь.

Когда Джей впервые заметил, что я стала мало есть, он списал это на тошноту и гормоны первого триместра беременности, но в определенный момент сообразил, что я снова извожу себя голоданием. Он и сам был клиническим психологом (мы познакомились в аспирантуре) и знал, что в юности у меня была анорексия, поэтому потребовал, чтобы я обратилась к специалистам. Он тревожился не только обо мне, его волновало и состояние будущего ребенка, и он имел на это полное право.

Но к тому времени, как я получила помощь, в которой так нуждалась, было слишком поздно: у меня случился выкидыш. Наш брак не выдержал испытания. Было много взаимных обвинений, и в итоге Джей подал на развод. Как и я, раньше он считал, что мое РПП давно осталось в прошлом, однако нам обоим пришлось на горьком опыте убедиться, что эта болезнь – враг изворотливый и коварный, которого нельзя сбрасывать со счетов.

Эдди знал, что я уже была замужем, но я никогда не рассказывала в подробностях, отчего распался мой брак. Меня беспокоила реакция Эдди: вдруг он больше не захочет продолжать наши отношения? Кому понравится, что женщина, потерявшая нерожденного ребенка из-за расстройства пищевого поведения, воспитывает его дочь?