– Иду! – кричит он, прежде чем открыть дверь. На голове у него осталось всего несколько прядок седых волос. На экранах перед его рабочим местом я замечаю несколько изображений с камер видеонаблюдения, на них видны время и дата. – Что случилось? – спрашивает он.

Я вынимаю автомобильные права и показываю ему.

– Здрасьте, я доктор Беатрис Беннет из триста первого кабинета. У меня сегодня была новая пациентка, она не оставила ни фамилии, ни контактной информации, а мне надо ей позвонить. Это срочно. Может, она попала на ваши камеры? – выпаливаю я.

Вид у менеджера делается растерянным.

– Может, и так, – говорит он, – только чем это поможет?

Эдди показывает ему свой телефон:

– Можно будет просканировать ее изображение приложением для распознавания лиц, и тогда мы узнаем, кто она.

– Не уверен, что я имею право показывать вам записи. Вы ведь не из полиции. Почему такая срочность? Речь идет о какой-то опасности?

– Она опасна сама для себя, – заявляю я.

Менеджер поднимает брови. От удивления кожа его лысого черепа идет морщинами.

– О’кей… но поторопитесь. Не хочу, чтобы у меня были неприятности, если сюда вдруг заглянет кто-нибудь из собственников бизнес-центра, – недовольно говорит он.

– Я инженер-программист, – объясняет Эдди. – Если разрешите мне просмотреть записи с камер, я все сделаю быстро, а когда мы закончим, видеофайлы останутся в прежнем виде, без всяких изменений.

Менеджер делает нам знак приступить. Мы проходим к экранам с датированными изображениями, и Эдди берется за дело.

– Как ты думаешь, во сколько она пришла? – спрашивает он у меня.

– Где-то между половиной седьмого и без пятнадцати семь, – отвечаю я.

Он прокручивает запись на первом экране, который транслирует происходящее перед бизнес-центром. Мимо дверей проходят несколько человек, кто-то выгуливает собаку, еще кто-то идет со стаканчиком кофе навынос из «Старбакса», а потом на отметке 6:44 я замечаю молодую женщину в черной бейсболке.

– Вот она, – говорю я Эдди.

Он медленно просматривает кадры, запечатлевшие, как незнакомка приближается к зданию. Мы смотрим, как она входит в дверь, но ее лицо прячется под козырьком головного убора. Не повезло.

Эдди берется за второй экран с изображениями вестибюля и отматывает на кадры до появления незнакомки. Она заходит внутрь, не снимая бейсболку, нажимает кнопку лифта и исчезает в кабинке. Снова неудача.

Потом мы смотрим, как в 7:03 девушка выбегает из ведущих на лестницу дверей в вестибюль. Это было, когда я за ней гналась. И тут происходит то, чего мы так ждали: буквально на долю секунды с нее слетает бейсболка.

Эдди приближает кадр, где она с непокрытой головой, и делает снимок экрана своим телефоном. Изображение так себе, но все же лучше, чем ничего.

– Готово дело! – радуется Эдди.

– Вам пора, – торопит смотритель.

– Спасибо вам, – говорю ему я.

– Незачем вам меня благодарить. Ничего этого не было, – возражает он.

В том, что я лишилась матери в пятнадцать лет, есть лишь один хороший момент: этого не случилось в еще более юном возрасте. Будь мне, допустим, лет пять, у меня, вероятно, не осталось бы о маме никаких воспоминаний, но они сохранились, потому что я, по счастью, была подростком и мозг уже достаточно сформировался.

Мы с Эдди поднялись в мой кабинет. Он загружает себе на телефон приложение для распознавания лиц, а я тем временем методично прокручиваю в голове каждое воспоминание о матери, особенно за год, который предшествовал ее смерти, чтобы понять, не было ли намеков, что мама «в беде».

Загвоздка вот в чем: когда я думаю о ней, последнее, что приходит на ум, это какая-то «беда». Папа поддразнивал ее за то, что она такая паинька. Как-то раз маму оштрафовали за неправильную парковку, и папа в шутку заявил за ужином: «Ну что, Лима, теперь ее точно посадят в тюрьму».

Они были вместе еще со студенческих лет, познакомившись в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса чуть ли не в первом же семестре аспирантуры. Папа изучал юриспруденцию, мама собиралась получить степень в области клинической психологии. Отец уверял, что влюбился в нее с первого взгляда, когда увидел, как она смеется в кафетерии в компании двух подружек. «Она была так полна жизни, так сияла, что я сразу понял: надо с ней познакомиться», – рассказывал он мне.

Они поженились, когда окончили аспирантуру, каждый свою, и вскоре родилась я. Папа так никогда и не перестал восхищаться женой. До последнего считал, что она почти святая и неспособна ошибаться.

Когда я вошла в подростковый возраст и стала время от времени выкидывать коленца, отец всегда защищал маму. «У тебя лучшая в мире мать, слушайся ее», – твердил он мне.

Один-единственный раз я слышала, как родители ссорятся. Дело было глубокой ночью, за пару месяцев до маминой смерти, и предполагалось, что я сплю. Но я не спала. Ссоры были таким необычным явлением для нашего дома, что я выбралась из постели и пошла выяснять, что происходит. Помню, как я тихо подкралась к родительской спальне и прижала ухо к закрытой двери, чтобы лучше слышать, о чем они спорят.

– Разве мы ничего для тебя не значим? – спросил отец у мамы.

– К тебе это не имеет никакого отношения, – ответила она.

– Зато это имеет отношение к нашему союзу!

Никогда прежде я не слышала, чтобы он повысил на нее голос.

– Я переночую у Перл, – заявила мама. Перл была ее самой давней подругой в Лос-Анджелесе. Мама зашагала к двери спальни, намереваясь ее открыть, и я быстренько метнулась обратно к себе, чтобы родители не застукали меня за подслушиванием.

Когда я проснулась на следующее утро, мамы не было дома. Папа сказал, что она уехала рано утром по срочному вызову к одному из пациентов, но я-то знала, что это ложь. Однако во второй половине дня, вернувшись из школы, я обнаружила, что мама выгружает из сумок купленные продукты. Я призналась, что подслушивала, когда они с отцом ссорились ночью.

– Очень жаль, что ты это слышала, но теперь все уже хорошо, – заверила мама, стараясь меня подбодрить, хотя вид у нее был обеспокоенный.

– А что имел в виду папа, когда говорил, что мы ничего для тебя не значим?

Мама воззрилась на меня. Я застала ее врасплох. До сих пор ей было непонятно, что мне удалось разобрать кое-какие их слова. Помолчав, она наконец ответила:

– Папе хочется, чтобы я не так много работала и мы чаще бывали все вместе дома, но я люблю свою работу. Только, пожалуйста, ничего ему не передавай, а то он еще сильнее расстроится.

Помню, ее слова показались мне странными по двум причинам. Во-первых, переходный возраст был у меня в самом разгаре, я уже училась водить автомобиль и даже подумывала о поступлении в колледж – не какая-нибудь малышка, чтобы постоянно нуждаться в присутствии мамочки! А во-вторых, она никогда раньше не просила меня скрыть что-то от папы. Но вид у мамы был расстроенный, и я решила больше на нее не давить.

Сейчас я вспоминаю ту ссору и гадаю, действительно ли она возникла из-за частых маминых отлучек или дело было в чем-то другом. Может, мама хотела уйти из семьи? Может, чувствовала себя несчастной и подумывала нас бросить?

На похоронах ее друзья, коллеги и родственники подходили ко мне и говорили, что ни один родитель не любил своего ребенка сильнее, чем моя мама любила меня.

Но если она все еще жива, о чем тут вообще говорить? Разве можно бросить ребенка, которого вроде бы любишь? Уже знакомый пожар снова разгорается у меня в груди.

– Качество снимка слишком низкое для всех этих приложений, – жалуется Эдди. – Нужна более совершенная прога. Позвоню-ка я Полу. Он нам наверняка поможет.

Пол – лучший друг Эдди. Студентами-первокурсниками они делили комнату в Мичиганском университете и быстро спелись на почве любви ко всяким технологиям. Пол был шафером на свадьбе у Эдди и крестным отцом Сары.

Пол работает в ФБР на какой-то секретной должности, которую даже назвать нельзя, и живет в Нью-Йорке со своим другом Энтони, профессором Нью-Йоркского университета. Я незнакома с ними лично, потому что они никуда не ездили пару лет из-за болезни Энтони. Но теперь ему стало лучше, и Эдди начал поговаривать о том, чтобы мы вместе с Сарой съездили в Нью-Йорк навестить ребят.