Многие мои коллеги, ставшие свидетелями того, как препарат «ТриКФармы» разрушал жизни пациентов и их семей, считали, что новые заявления от пострадавших будут поступать еще в течение долгого времени. Когда только-только стало известно про обвинения, я сразу подумала про маму, которая по роду деятельности специализировалась именно на лечении зависимостей. Примерно за год до ее смерти она потеряла одного из пациентов в результате случайной передозировки. Парень был спортсменом, получил травму спины, и прописанное ему обезболивающее привело к зависимости.

Пусть мама и была очень уравновешенной, я помню, каким тяжелым грузом легла на нее та смерть. Она сходила на похороны, а потом я подслушала, как она говорит папе:

– Этого не должно было случиться. – Ее явно душили слезы.

Работа с зависимыми пациентами очень повлияла на маму. Я никогда в жизни не видела, чтобы она пила алкоголь. Вообще ни разу.

Но какое, ради всего святого, она могла иметь отношение к Кристине Каделл из семьи миллиардеров, владевших компанией «ТриКФарма»? Когда мама исчезла, эта самая Кристина, скорее всего, даже еще не родилась, если судить по ее внешности.

– Кристина – главная подозреваемая в деле об убийстве собственной матери, – продолжает Эдди. – Месяц назад они вдвоем провели несколько дней на борту яхты в районе острова Каталина, и мать упала за борт. Кристина заявила, что это произошло ночью, пока она спала, но, по мнению следователей, дело нечисто.

– Боже!

Кристина, может, и немного не в себе, но не выглядела психопаткой и уж тем более человеком, способным прикончить родную мать.

– Планировалось арестовать ее и не выпускать под залог – семья настолько богата, что Кристина спокойно могла бы скрыться, – но кто-то намекнул, что у нее на хвосте федералы, и девушка ударилась в бега сразу после того, как побывала у тебя.

– И куда она направилась? – поинтересовалась я.

– Похоже, в данный момент она летит в Барселону частным бортом, – сообщил Эдди.

– Но после посадки ее экстрадируют?

– Она слишком известна. Вспомни Романа Полански. Испанцы не позволят федералам забрать ее, минуя испанский суд, а где Кристина окажется к тому времени, одному богу известно. Вряд ли она собирается сидеть на одном месте.

– И что, власти на полном серьезе думают, будто она убила свою мать? – спрашиваю я. – Зачем?

– Понятия не имею. Мотив пока неизвестен. Пол упомянул, что до замужества ее мать была фармацевтическим представителем «ТриКФармы». Несколько лет назад она развелась с Уильямом Каделлом-младшим.

И хотя мне тяжело думать, что мама, возможно, не погибла, а бросила меня, мысль о том, что единственный шанс ее найти испарился, приводит меня в настоящее отчаяние. Ключиком к маминому местонахождению была Кристина, которая теперь в бегах и летит в Европу.

– Ты там как, Лима? – спрашивает меня Эдди после долгой паузы.

– Если честно, ужасно, – отвечаю я.

– Мы справимся, – говорит он, – обещаю. Ты ведь заскочишь после работы, да?

– Да.

– Вот и хорошо, мы с нетерпением тебя ждем, – заверяет Эдди.

Мы заканчиваем разговор, я иду в туалет и ополаскиваю лицо холодной водой. Тут до меня доходит, что с самого завтрака у меня не было во рту ни крошки, и я спешу на кухню.

Открыв дверь, я обнаруживаю там двух коллег, Розу и Оуэна. Они обедают.

Мы здороваемся, и я разогреваю в микроволновке порцию готовых макарон с сыром, которые еще утром сунула в наш общий холодильник.

Внимание коллег сосредоточено на маленьком телевизоре, который стоит у нас на кухонном столе рядом с кофеваркой. Они смотрят сногсшибательные новости про Кристину Каделл.

– Думаю, ей тоже отлично известно, как сбежать от закона, – предполагает Оуэн.

– Яблочко от яблоньки недалеко падает, – подхватывает Роза. – Как думаешь, отца и дядюшку этой девицы в конце концов посадят в связи с новыми обвинениями?

– Вот уж вряд ли, – отвечает Оуэн. – До сих пор им отлично удавалось избегать правосудия.

Микроволновка издает громкий писк, заставляя меня вздрогнуть. Я достаю из нее свой ланч и присоединяюсь к коллегам за столом.

– Слышала? – оборачивается ко мне Оуэн. – Дочка одного из братьев Каделлов вроде как убила свою мать и сбежала из страны.

Я мотаю головой, притворяясь, будто не знаю этой новости, и тем более помалкиваю о том, что подозреваемая в убийстве беглянка всего несколько часов назад заявилась сюда, ко мне в кабинет, и заявила, будто моя мертвая мать по-прежнему жива.

Подцепив на вилку макароны, я отправляю ее в рот. У еды вкус песка. Я заставляю себя ее проглотить и встаю с ощущением, что меня вот-вот стошнит. Но мне удается сдержаться. Слишком скользкая это дорожка, я не могу позволить себе на нее свернуть, а потому сажусь на место и продолжаю есть.

Январь 1998 года

Через пару дней после визита полицейских я потеряла сознание в школе во время тренировки нашей футбольной команды.

А когда очнулась, то уже находилась в больнице, куда меня отправили по причине замедленного сердечного ритма, и медсестра вставляла мне в ноздрю зонд для искусственного кормления. Боль была невыносимой.

Я ощущала, как зонд опускается по задней стенке горла и достигает желудка. У меня немедленно возникло желание выблевать его обратно, но я слишком боялась, что в таком случае пытка тут же повторится. Закончив, медсестра пластырем приклеила трубочку мне к лицу и сделала пометку прямо на коже, чтобы заметить, если я попытаюсь сдвинуть зонд.

– Когда его уберут? – спросила я, сделав умоляющие глаза.

Она объяснила, что по больничным правилам я должна буду съедать всю еду в течение семидесяти двух часов, прежде чем зонд вынут. Всякие жидкости вроде протеиновых коктейлей не в счет, а значит, целых три дня подряд у меня будет три основных приема пищи и три легких перекуса. Я не особо стремилась выздороветь, потому что жить без мамы вообще не хотелось, но делала, что мне велели, потому что иначе не удалось бы избавиться от трубки.

Спустя три дня меня собрались выписывать. Папа пришел в ужас от перспективы моего возвращения домой. Он знал о моем состоянии и о том, что я опять стану изводить себя голодовками, а потому умолял врачей подержать меня подольше, но они сказали, что это невозможно, и тогда он стал просить сотрудников отделения устроить мне перевод в специализированный центр.

Дело происходило в девяностые, когда на побережье Малибу еще не выстроились реабилитационные центры и лечебницы. В расстройстве пищевого поведения тогда разбирались даже хуже, чем сейчас. Медсестра сказала папе, что поблизости есть лишь один стационар, но в нем нет свободных коек, зато есть очередь на три месяца. Отцу ничего не оставалось, кроме как забрать меня домой.

Когда мы туда вернулись, папа приготовил ужин – гамбургеры с картофельными шариками и брокколи. Он поставил передо мной тарелку с едой, а я швырнула ее об пол, наблюдая, как разлетаются вокруг керамические осколки. Наш маленький пес по кличке Негодник, взятый из приюта, бросился к бургеру, но отец быстро засунул питомца в собачью клетку, так что тот не успел ничего слопать.

Папа вернулся к столу, закрыл лицо ладонями и заплакал. Он был совершенно сломлен. Тогда я в первый и в последний раз видела его плачущим. Даже на похоронах, когда мамин гроб опускался в землю, папа сдержался: закусил губу и не дал волю слезам. Он был человеком старой закалки и считал, что должен излучать силу, чтобы я знала: один из родителей у меня по-прежнему есть. И всегда будет рядом, чтобы помочь.

Пока я смотрела, как он рыдает за обеденным столом, то какой-то крохотной частичкой собственной души, которую не окончательно поработило РПП, проклинала себя за все, что с ним сделала. Но болезнь огрызнулась в ответ, напомнив: отец – монстр, который втайне хочет, чтобы я разжирела.

Я сердито выскочила из-за стола, бросилась к себе в спальню и заперла за собой дверь.